Напиши, поэт…

Напиши, поэт…

А в глазах твоих ореол огня
и зелёный лайм!
Между строчек плен, а в стихах до дна
для любви прайм-тайм…
В них тонуть тепло до мурашек рук
и до ватных ног,
До в моей груди твоего тук-тук
как обратный ток.

Свет вселенной всей не заменит лун
и созвездий флёр
Из твоих стихов, колдовских лагун
и туманных гор,
Из бегущих строк за земную ось,
за пределы сфер…
Напиши про дождь, про песчаный плёс,
напиши про снег…

Я хочу как пить вновь читать тебя
с рафинадом слов,
Я саванна чувств, я стихий маяк
в королевстве снов…
Пустоты бокал разлетелся в крик,
в сплин унылый в грудь…
Напиши про дождь, про желанный миг,
хоть про что-нибудь…

Крем-брюле закат, голубая даль,
корабли в порту…
Между строчек плен, я твою печаль
со своей кладу
В закрома души, в коробок для нот,
в оригами цвет…
Напиши про дождь, про хрустальный лёд,
напиши, поэт!

И в глазах моих ореол огня
и зелёный лайм!
Между строчек плен, а в стихах до дна
для любви прайм-тайм…
В них тонуть тепло до мурашек рук
и до ватных ног,
До в твоей груди моего тук-тук
как обратный ток.

Пикассо

Кружевная ночь соскользнула вниз с колдовских зеркал.
В призрачных тонах смазанный эскиз дерзостью кричал.
Полотно, акрил, лаконичный жест… Я такая вся…
Обними, не стой! Я из тех божеств, кто сразит ферзя!

Наповал, на пол… Подождут холсты и мольберт в мольбах.
Твой огонь в глазах вечной мерзлоты как свеча впотьмах.
Дорисуешь взгляд, силуэт и тень как-нибудь потом,
А сейчас плей-офф – у моих колен неземной шалом.

Пикассо, босой в белых простынях я вливалась в роль
Страстной леди ню, вечного огня, опытной Ассоль.
Я потом сама дорисую Кипр и фонтан чудес!
А сейчас плей-офф – шторм стихий грозит разразиться здесь

Среди тусклых стен и твоих картин в стиле волшебство,
Среди тысяч слов как приятный сплин от стихов Сапфо.
Обними, не стой! Восхищённых глаз дна касаюсь вновь…
Пикассо, босой я вливаюсь в час, где сильней любовь

Всех на свете чувств с зарисовкой в тон акварельных губ,
Золотой слюды, изумрудных зон и пастельных групп.
Я такая вся… Я с твоих картин… Я с других миров…
А ты весь такой… как из лампы Джин… как из сладких снов.

Пикассо, сорви поцелуев гроздь как в последний раз.
Я тобой спела, налита, я воск, что течёт, я джаз…
Подождут холсты и мольберт в мольбах, выключаем свет.
Две минуты до… и в твоих глазах тонет мой портрет.

Мой край

Никаких «Прощай», мой разбитый в твердь огневой рубеж.
И без окон дом, и без дома дверь – всё в тумане беж.
В световых лучах православный храм с золотым крестом…
Колокольный звон беспокойных гамм… Ты и я фантом.

Отгремели в нас ураганы зла в неизбежный час.
Отгремела ночь – тишина легла белым снегом в грязь.
Не слышны шаги, я иду и нет – я лечу как стриж
Над сырой золой сорванных в кювет, обгоревших крыш.

Порастут травой кирпичи, стекло, чернота руин…
Мой разбитый в хлам, белым набело расцветёт жасмин.
Будет ясный день, будет ясной ночь, будет цвет кружить,
И в твоих полях золотым зерном корни пустит жизнь.

С чистого листа, с фермерских широт ты начнёшь расти!
Над тобой рассвет новый день зажжёт с божьей высоты.
Пусть же смоет дождь черноту и смрад с каменных равнин…
Чтоб построить дом, посадить здесь сад, чтоб играл в нём сын.

Не в войну, а в мяч! По росе босым! И с нас хватит войн.
Всё пройдёт, мой край, словно с яблонь дым, всё пройдёт как сон.
Не прощусь с тобой, как бы ни был плох и потрёпан в пыль.
Здесь моя земля! Здесь родной порог и в слезах ковыль.

Моя милая «Я»

Отожгла и бачату, и румбу молодость,
– только смотрит с умытого ливнем зеркала
та же, в платье в неброский горошек, девочка
из страны всяких бабочек и чудес.

Молча ищет во мне, а я в ней отличия.
Кружевной воротник обрамляет тонкости.
И не то чтобы я целиком и полностью,
но безумно похожее что-то есть.

И как будто не дождь за стеклом, а оттепель,
и бессрочный круг до совершеннолетия,
и не то чтобы я на свой возраст сетую
– просто в чёлке её пламенеет медь,

а в моей гаснут звёзды, светлеют сумерки,
между нами ни много, ни мало схожего,
но в её зазеркалье воздушность множится,
а в моём – листопад начинает тлеть.

Обернулись кленовые листья радугой,
или там, или здесь будто праздник девичий,
в шторах бабочки из оригами плещутся,
а она всё стоит и молчит как тень.

Отражение, отблеск, отсвет, отдушина,
моя милая «Я» без улыбки радостной
снова будет часы и минуты складывать
в чёрный ящик звенящих тоской дождей.

Я есмь tartufo

Хочешь, я буду тебе полезной,
хочешь, раздетая в рот полезу?
Белая, словно луна в июле,
сладкая, будто каскады ласк!
Сагой тактильной напомню дюны
– голодом вспыхнешь, едва подумав
то ли про вред, то ли не о пользе.
Я есмь дразнящий тебя соблазн.

Я есмь tartufo^[1] без тени платья!
Взглядом довольно колени гладить,
пышные формы, влитые плечи,
– всё излучает тепло и лад!
Хочешь, развеем с тобой пол мифа?
Мне осторожность твоя смешлива!
Ну, не паслён я, не ядовита,
было бы, что от тебя скрывать!

Я молода, как шальное утро,
и горяча, как в закате угли,
– что тебе спеть под гитару ночи?
чем мне прикажешь приблизить час?
Тонешь в глазах горделивой стужей,
будто, и правда, не хочешь скушать
всю до последнего вздоха в нёбо,
всю до крахмальных моих прикрас.

Пальцы продрогли в ажурном свете,
– не обожжёшься, прошу заметить.
Губы твои так пленят и манят,
что я жалею, что я еда…
Вот бы была я твоей подругой,
– всех бы за пояс других заткнула,
ох бы свела тебя, мой красавчик,
сразу с вобравшего страсть ума!

Свет очей моих…

Свет очей моих, что мне оттепель,
если сердце сильней колотится,
если руки теплы и скованы
поцелуями мягких губ?
Что зима мне, что снег в проталинах?
Я устала Тебя вымаливать
всякий миг, всякий час от сумерек
до потёмок, и не могу

отпустить, отойти, опомниться –
Ты мой сон и моя бессонница,
Ты мой дом и чужая улица
лунных яблонь и райских птиц.
Я Тобой, будто небо звёздами,
зажигаюсь и жаром пользуюсь
так невинно и так осознанно,
что попробуй не отзовись

на аккорды капели медленной,
и нечаянно, и намеренно
спровоцируй меня на лирику
с водопадом ванильных строк…
Выдох, вдох, и опять симфония,
а глаза до того бездонные,
что тонуть и тонуть в них хочется
вдоль сомнений и поперёк.

Наизусть ночь читает истины –
я от ласки Твоей зависима.
Что мне оттепель, что метелица,
если Ты свет моих очей?
Если Ты всё моё до чёртиков,
если я без Тебя как чёрствая,
и тоска по Твоим объятиям
чёрной ветоши туч мрачней.

Простое чудо

На осколках пристрастий души и сердца
Я растила с любовью простое чудо,
И когда по ночам звёзды страхи будят,
Обнимает меня мой духовный лес.

Шелестящий иголками тонких сосен
И окованный сплином ночной сонаты,
Он мечтами о чём-то большом богатый
И не верит словам тишины всерьёз.

Он мне дарит луну на рыбацкой леске,
А снимая с крючка золотую рыбку,
Отпускает волшебным рассветом брызгать
На всё самое чёрное, что ни есть.

Он прекрасен до хвойных своих ладоней,
До корней, огибающих боль и слёзы.
Мой причудливый лес за меня дерётся
С тем, с чем справиться, в общем-то, не дано.

Ни влюблённости, ни романтизму стати.
Я сама будто пень рассыпаюсь тленом,
И сама от себя никуда не денусь,
А мой лес продолжает меня спасать.

И рисует на окнах морские волны,
Шум прибоя и крики безликой птицы,
Золотистый песок и как день садится
В покидающий пристань рыбацкий чёлн.

Всё проходит. Туманы, печали, страхи…
Сосны смотрят моими глазами в оба.
Одиночество – это почти свобода
От того, что держало ещё вчера.

Кот пишущей ямбом грусть

Там за дверью, залитой теплом, свет.
Солнце жмётся щеками в квадрат окна.
Пыльный стол в ожерельях стихов сед.
Ты с бумагой как с богом опять честна.

Не мешать, не скользить чернотой лап
По плывущим лучам янтарём сверкнуть
Призывает то чувство, когда стал
Покровителем пишущей ямбом грусть.

Добровольно прикован зарёй в пол.
Шерсть взъерошила где-то под грудью блажь.
До того романтизм твой с ума свёл,
Что боюсь в твою сторону и дышать.

Подбираешь ли рифму в узор чувств
И к стене обращаешь прямую речь,
Поэтический плач торжеству чужд,
Но твой плач я готов у двери стеречь.

Допиши до конца череду драм –
и в колени уткнусь фанатичным лбом,
Буду пальцам на чёрной копне рад,
И приму на себя твоих строчек боль.

Ты варишь борщ

Осенних листьев в мокрых стёклах
Горит садовая вуаль.
Ты режешь кубиками свёклу –
тебя на кубики печаль.

В немом упрямстве тесной кухни
Кипит былой привычкой борщ,
А взгляд, в пустое место рухнув,
Как небо чёрное точь-в-точь.

Пустые дни, пустые ночи
Опали золотом с берёз.
Ты варишь борщ, а есть не хочешь,
И целый мир ни то ни сё.

Сера и скатерть, и салфетки,
И сжатый воздух в доме сер.
И я здесь появляюсь редко…
У взрослых много всяких дел.

А борщ твой, правда, самый вкусный…
И я приеду как-нибудь –
в свекольной памяти погрузнуть
И душу в детство окунуть.

«Оливье» с макинтошевым яблоком

Приготовь «Оливье» с макинтошевым яблоком, куколка,
Потеряйся в заснеженном ельнике прежних времён,
Закрывая глаза и вдыхая январские сумерки
Той волшебной зимы, где в тебя был по-детски влюблён
Наш румяный сосед в чёрно-бурой ушанке и в валенках,
В угловатом пальто, что не знало ни сносу ни дыр…
Приготовь «Оливье», и хотя бы на миг снова маленькой
Удивлённо посмотришь, как снег за окном закружил.
Снегопад. Жизнь чужая тобой проживается в городе,
А твою, будто крошки, склевали синицы судьбы…
Минус двадцать, и грустному сердцу и любо, и дорого
Сквозь метель расстояний привязанным к светлому быть.
Приготовь «Оливье» с макинтошевым яблоком, с брокколи.
Городская зима – это время опасных простуд.
Помнишь, в снежном саду, боязливая, пальцами робкими
Собирала калину в судок, что из веток плетут?
Помнишь, мёрзлые ягоды таяли, помнишь, духмяные?
Кто б провёл в захудалый посёлок дорогу и газ?
Знаешь, милая куколка, милая внученька, ранами
Старый сад без тебя кровоточит зиме напоказ.
Только ты не тревожься. Порадуйся снежной мелодии.
И с теплом вспоминай деревенский трескучий очаг…
«Оливье» на столе, и коль Богу так было угоднее,
Городская моя, с Новым годом, и всех
человеческих
благ.


 

 

 

 

 

Конец

 

 

 

Чтобы прочитать в полном объёме все тексты,
опубликованные в журнале «Новая Литература» октябре 2024 года,
оформите подписку или купите номер:

 

 

 

 

	Поделиться: