Быть

 

 

 

…Одного за другим новеньких заглатывал вертолет: первый, второй, третий... Их торопили. А ребята Сарапулова стояли неподалеку – сытые, бритые и главное – все живые. Сарапулов чудными, одному ему ведомыми маневрами умел выводить людей из самого пекла. За это его уважали, награждали и, здесь, в Чечне, уже раз пять предлагали повышение.

…В очередной раз похваленный, он неторопливо спускался с лестницы, когда Галеев, непонятно улыбаясь, сбоку откуда-то окликнул его. Сарапулов, обернувшись, нашел его глазами.

Галеев сидел на ящике. Перестав плеваться семечкам, он подбородком указал на толпящихся у вертолета новеньких.

– Что? – не понял Сарапулов.

– По-моему, там твой Васька, с ними...

– Что?!? – Сарапулов обернулся на вертолет побледневшим лицом и снисходительный взгляд его тут же переплавился в тревогу. – Васька?!?... Мой?!?.

Ребят торопили. И Сарапулов, несмотря на уплотнившееся и раздобревшее к тридцати восьми годам тело, ловко перепрыгнул через перила и, выглядев в толпе снующую стриженую макушку с торчащими ушами, в три шага нагнал сына и с силой повернул его к себе, по-свойски оттаскивая в сторону.

Круглая небольшая голова от неожиданности испугано вылупила на Сарапулова свои детские глаза и невиновато захлопала длинными девичьими ресницами сарапуловской жены Лады – Васька в нее – весь. И нежный такой же, и чувствительный... и глупый.

– Черт возьми!!! Что ты тут делаешь?!? – возмутился Сарапулов, пытаясь перекричать вертолет.

– Пап... – соскучившимися и стесняющимися приятелей глазами Васька скользнул по отцу, которого не видел полгода. – Мы после учебки, пап. Нас сюда... Мы ...

– Черт! – заорал Сарапулов, – я же говорил! Какого тебе делать в армии?!? Какого!?! И...вас же не должны были трогать!..

Отвернувшись, он зачем-то обхватил руками за голову и резко повернулся снова:

– Чего ты улыбаешься? Чего же ты цветешь, я тебе говорю?!? – заорал он снова, тоскливо и безнадежно глянув на ясные, виновато опускаемые Васькины глаза и играющие в мнущейся улыбке ямочки щек.

– Поживей! – закричали с вертолета.

– Кто у вас?

Васька, поняв что отец имеет в виду офицера, коротко ответил:

– Сейчас Артюхин.

– Кто? – лицо Сарапулова болезненно искривилось. – Вася! Он же тупая, жирная скотина! Он же...

– Па-а-ап…

Сарапулову хотелось схватить эту маленькую круглую голову на тонкой шее, потрепать ее, бритую, а затем закинуть Ваську на плечи, как он это делал еще совсем недавно и увезти к Ладе, чтобы накормить борщом и отправить за плохое поведение в детскую... В детскую... В детскую?..

Он глянул на тонкие запястья Васькиной руки и горько как-то ухмыльнулся – мужская пародия на Ладу... Что он будет делать на войне? Сарапулов часто мысленно сокрушался, что Васька уродился не в него. Ему всегда казалось, будь у него дочь, он любил бы ее так же, как Ваську – трогательно и нежно. Рождение дочери обезоруживает мужчину грядущей беззащитностью ребенка. С Васькой почему-то было ощущение того же.

– Пап, мне пора... – снова улыбнулся он, смущенно сморщил нос и поправил ремень. Глядя на бурную тревогу отца, и Васькины глаза скомкано как-то потоскливели: чего ж он матери тогда все в глаза смеется: «…Война, война…больше страху нагоняют... ничего особенного – не война, а войнушки».

А Сарапулов, с детства не ревевший, вдруг почувствовал, как глаза его закипают, а грудь начинают ломать грубые мужицкие вдохи.

– Я тебя достану, – тихо сказал он сыну и посмотрел в сторону.

– Не надо, пап…

– …достану.

Со стороны вертолета уже доносилась отборная брань.

Сарапулов тоже нехорошо, но негромко в ответ сматерился, схватил Ваську за тонкую шею большой своей пятерней, крест на крест обнял, колюче поцеловал в гладкую почти девичью щеку и толкнул в сторону долбящей воздух и мозги машины:

– Иди...

Васька побежал, потом обернулся. О чем-то подумал. Помахал шапкой. Выронил ее. Поднял. И побежал снова.

Сарапулов горячими пальцами прошелся по волосам и как-то неожиданно очень устало направился в сторону своих. Ребята Сарапулова дожидались его в сборе – сытые, бритые и главное…и главное – все живые.