Мёртвая почта

 

 

 

Письма загорелись сразу, пламя шустро перебегало с одного конверта на другой. Он поднял упавшие письма и стал разглядывать их перед тем, как сжечь. На одном из конвертов пляшущие дрожащие буквы старческого почерка складывались в строчку-адрес: «Поручику Тенгинского полка», – этот ветхий конверт он бросил в огонь не задумываясь; на другом было написано: «в город Китеж», и он упал в печку; на третьем вместо адреса было крупно: «Письмо-счастье». Этот конверт он вскрыл и начал читать нечёткую машинопись: «Само письмо-оригинал находится в городе Манопелло. Это копия. С получением письма его надо послать дальше, даже если вы не верите в счастье из параллельных миров. Сейчас всё в ваших руках. Отправьте письмо, и вы благополучно доживёте до глубокой старости, но если…». Он втянул в себя холодный воздух и, с силой смяв бумагу, отправил письмо в печку. Всегда он делал свою работу, не размышляя, что в мешках, какие письма, и сейчас убедился, что не стоило ему их читать… Он смотрел на следующий конверт в его руках. Конверт был сложен знакомым военным треугольником, но вот только треугольник этот был из какой-то жёсткой серебристой бумаги. Вместо адреса стояли непонятные значки, цифры. Он хрустнул треугольником и обнаружил внутри русский текст: «Привет, хозяйка губ своих и плеч! Шлю тебе письмишко в стиле ретро, как прадеды мои писали с Великой Отечественной. А моё тебе – с фронтов Третьей Мировой. Устраивайся поудобнее, я расскажу тебе, как ревёт в небе мой «русс-фанер» – ракетоплан «Василиск», и как от его мертвящего дыхания небо кипит, словно ртуть в адском градуснике! Как падает вниз сбитый мною хвалёный арабский «Сирруш», разваливаясь на три свои составные части, и дымный шлейф его выводит в небе напоследок мне проклятие: «Аузубилляхиминашшайтани!», а радуга от разрывов висит над городом, как мост Ал-Сират, и вот уже по нему пошли, оскальзываясь в геенну и джаханнам, первые обугленные тени сожжённых марабутов и чучас…

А внизу, подо мной – целая секунда Ада! Это чистит теперь н а в с е г д а нашу землю выжигалка «Буратино», а ракетная система «Гармонь Сталина» рвёт, растягивает пространство, решительно и открыто поёт русскую духовную песнь о всепоглощающей любви к человекам и загадочной, всепостигающей нашей душе – наигрывая своими каскадными залпами, попеременно, то «Сербскую фантазию», а то и «Петрушку» – и эта честная русская победная музыка освобождает неблагоразумную гневную плоть восставших ракшасов ото лжи и греха, а все их «летающие колесницы» просто стекают с неба жидкой магмой к той середине мира, где всё сходится! Шурави вернулись! Наш Император снова собирает Русскую Империю и мы, его солдаты, верим в правду «окопного капитана», давно сказавшего, что «лучше гибели невесты не найти!». Ждёшь ли Ты меня, девочка-недотрога?! Мне сверху видно всё, ты так и знай! Но вот прозвучала козырная фраза: «Полковник Нюк укололся!», – и в небе появился африканский ракетоносец «Газурмах» и воздух тотчас загудел от криков – «Джеронимо»! Это пошёл вниз десант янки. Америкосы, наконец-то, поняли, с кем делить мир пополам. А высоко – высоко в колоземице – парит боевой космический крейсер «Улликум» и после нас он накормит оставшихся недобитых кракенов десертом из плодов дерева Заккум, что растёт в ихнем адском саду! Ну, на этом круглю. До встречи, Твой киберкровник, вирус сербской мести – «Руски Хрт».

Он долго, прежде чем бросить в огонь, держал в руке этот серебристый листок. И думал, что зря тогда Отец остановил в Берлине победоносную русскую лаву.

Последнее письмо в его руках было сильно помятым. В графе «от кого» наискосок было: Рящинский детский дом, от Саши Живцова. В графе «кому» написано лишь одно слово печатными буквами: ПАПЕ. Он напоролся на это слово, как на гвоздь, торчащий из доски, и, спешно надорвав конверт, вынул и прочёл исписанный детским почерком тетрадный листок. – «Здравствуй, Пап! Как у тебя дела? У меня всё хорошо. Знаешь, Пап, ко мне приезжала мама, всё хорошо. У нас в приюте все живут по группам: мальчишки, девчонки и малыши. Там мы ходим в школу. Знаешь, Пап, мне тут скучно без тебя. А мама приезжала ко мне всего один раз. Знаешь, Пап, мне снилось три сна. В первом – мы: ты, мама и я – вместе делали пельмени. Во втором – как будто ты зарезал маму, и я тебе говорю: Пап, зачем ты зарезал маму, а ты говоришь, да пускай, и мы с тобой ушли, и всё. А третий сон снился, будто тебя выпустили из тюрьмы, а потом к нам в приют приходят два милиционера, и я, так, спрашиваю: а что моего папу выпустили, а они, такие, говорят: да, только тише. Ну, вот и все мои сны. Знаешь, Пап, мне мама сказала, что ты от меня отказался. Я всё равно тебя люблю, только вспоминай меня, и всё будет хорошо. Только не переживай, Пап. Ты не расстраивайся, и всё будет хорошо. Ну, давай, пока, пиши мне и не забывай про меня».

Он бросил письмо в жерло топки, и неожиданно состав резко дёрнуло; эшелон потянулся, расходясь, и тут в тамбурную дверь отчаянно, с криком, застучали.

 

Крик был надрывный, оглушающий:

– Парняга! Служивый! Пусти в теплоту! Зусман долбит! Обмороженный я!

За дверью кто-то скрёбся, бился о неё телом.

Он молча, сжимая в кармане стальной трёхгранный ключ «выдру», подошёл к двери тамбура и остановился.

За дверью кто-то загнанно дышал.

«На тебя наша последняя надежда, Пронозин, – услышал он голос товарища Гогонова, – вот, они, те, про кого я говорил, помнишь? Рвутся с изнанки… Держись стойко! Не дрожи!» – «Это я от холода, Фёдор Яклич…» – вслух сказал он и прижался к стеклу, силясь рассмотреть враждебную темноту за дверью.

Тот, снаружи, услышал его голос.

– Старшой! Живой я! Впусти! У меня пи…дюк в детдоме. К нему бегу!

Эшелон набрал ход, и шумный крик за дверью оборвался воем:

– А-аа! Бесявая нелюдь! Падаю! Ну, пусти же! А-аа!..

Смачно чавкнувший набрызг крови на стекло заставил его резко отшатнуться от двери, но наступившая затем тишина, лишённая чужого дыхания, укрепила его, и он, вытерев влажные руки о штаны, пошёл туда, где в удалении выкипал чайник.