Костёр на снегу

 

 

 

...Мягкий душистый цвет черёмухи, который постоянно висел в кабине, будто врачевал Николая своей чистотой и мягкостью. Глядел Николай на обновлённый мир, на цвет этот, и уже не мысленно, а сердцем соглашался, что всё преходяще. «Избудется – забудется», – любила повторять мать, и Николай теперь с ней соглашался. Он стал замечать девчонок, даже невольно запоминать их до ощутимости, стал чаше спрашивать у матери свежие белые сорочки и чувствовать себя в них как-то легче, праздничней. Стал поприглядней к себе, одним словом, замечая: а парень-то он вроде бы и ничего, что-то он уж и впрямь в панику дался. Чего, спрашивается, каких страхов и ужасов надумал себе...

Николай возвращался с работы, подходил уже к дому, осталось проулочек миновать, когда, как из-под земли, перед ним выросла Валентина. Сразу-то и не признал. Лицо её поблёкло, тронуто тёмными пятнами, живот заметно округлился и выпирает.

Не поднимая глаз на Николая, Валентина молвила:

– Здравствуй.

– Спасибо, – свёл губы вбок Николай, как это он умел делать в последнее время, – здравствую твоими заботами.

Она коротко, испуганно бросила на Николая взгляд и тут же опустила глаза.

– Давай отойдём вот сюда, за изгородь. Поговорить надо, – попросила Валентина.

Николай хотел было повернуться и уйти, но заметив это, Валентина судорожно вцепилась в отворот пиджака.

– Ну, я прошу тебя, – выдохнула она.

Николай молча шагнул за ней.

– Коль... Ты видишь, в каком я положении. Мне скоро рожать, скоро час мой настанет, а я боюсь... Боюсь... Пойми меня правильно – нелегко это. Сны вижу нехорошие. Виноватая перед тобой, всё отсюда и идёт. И нет мне прощения, знаю. Нет. Да я свою вину и не снимаю с себя. Вина, она не снимается ни самим собой, ни кем-то другим: она остаётся тем, чем есть, то есть виной, сколько бы времени ни минуло. Пусть это будет так, пусть. Это не нами заведено – не нам и управлять. Но скоро мой срок, а я не готова. К такому часу надо со светлой душой, с чистой совестью подходить. Вот. Я умру. Да, да! И не перебивай меня, я знаю, что говорю! Прежде чем встретиться с тобой, я много передумала. Ты, только ты можешь облегчить мою участь. Прости меня, хотя бы временно. Прошу. Иначе я умру. Нельзя, понимаешь, нельзя мне с таким грехом на такое дело отваживаться.

Валентина замолчала. Её била мелкая дрожь.

– Что же всё-таки я должен сделать? Смешно даже, будто я отпускаю грехи. Тогда уж лучше в церковь пойти да попросить хорошенько у бога. Сделать это, как положено. Сама не умеешь – добрые люди научат.

– Прекрати. Ты не был таким.

– Не был, да вот стал.

– Не надо. Ни тебе, ни мне легче от этого не будет.

– Не надо... – весь натянувшись, повторил Николай шёпотом. Он готов был высказать всё, что накипело у него на сердце, но пересилил себя, вздохнул глубоко.

– Откуда у тебя понятие о грехе? Второй раз слышу.

– Зачем тебе это знать?

– Интересуюсь, – значит, надо. Какой-то добрый человек, вижу, тобой руководит. – Добрый. Но вокруг тебя и недобрых уйма.

– Никто мной не руководит. Никто...

– Что же я должен делать? – повторил вопрос Николай.

– Я скажу: Коля, прости меня. А ты ответь: бог тебя простит. Но ответь так, чтобы сердце твоё в этот миг желало бы того, о чём говоришь. Под такими словами зла никак нельзя держать. А зло почувствуешь – лучше промолчи, лучше до другого раза.

– Ладно, спрашивай.

– Коля, прости меня, если можешь.

– Что ж, бог простит тебя.

– Спасибо тебе. Я знала… Я надеялась...

По щекам Валентины побежали слезинки, а ожившие глаза смело и пристально глядели в глаза Николая. Сам того не ожидая от себя, он взял её податливую голову в ладони, неторопливо, будто прощаясь навечно, крепко поцеловал в сухие губы.