HTM
Номер журнала «Новая Литература» за апрель 2022 г.

Игорь Герцев

Последняя бабочка лета

Обсудить

Рассказ

  Поделиться:     
 

 

 

 

Купить в журнале за май 2022 (doc, pdf):
Номер журнала «Новая Литература» за май 2022 года

 

На чтение потребуется полчаса | Цитата | Скачать в полном объёме: doc, fb2, rtf, txt, pdf

 

Опубликовано редактором: Андрей Ларин, 11.05.2022
Иллюстрация к рассказу Игоря Герцева «Последняя бабочка лета». Автор: Мария Дашковская. Источник: https://newlit.ru/

 

 

 

Прекрасной семье Осадзе

 

 

Я включил навигатор, чтобы проложить маршрут до Бремена. Он показал дорогу в триста восемьдесят пять километров. Через Брауншвейг, Магдебург и Ганновер. Предполагалось, что в конечной точке мы окажемся через четыре часа тридцать пять минут.

– Будем на месте около часа, – сказал я.

– Не раньше четырёх, – ответила Жанна.

– Но ведь это меньше четырёхсот километров, – удивился я.

– Если не попадём в пробки, приедем раньше, но не в час.

– Пробки на автобанах?

– А ты не знал?

– А евреи всегда отвечают вопросом на вопрос?

– А кто тебе сказал?

– А можно я поведу машину?

– А у тебя есть международные права?

Мы посмеялись, и я пошёл к машине. В конце концов, я должен отработать своё внезапное путешествие в Бремен.

Был конец сентября, но лето не спешило уступать дорогу осени. Над белым хетчбеком кружилась бабочка. Не помню, когда это случилось впервые, но теперь всякий раз, когда я встречаю бабочку, я просыпаюсь. Я словно просыпаюсь ото сна. Я просыпаюсь с удивлением от того, что живу. В этот момент я словно вижу себя со стороны: будто я смотрю фильм, в котором играю роль, и эта роль не всегда главная. В этот момент мне становится невдомёк, каким образом следует поступить, что сказать, куда дальше двигаться, ведь я не читал сценарий.

Ах как хочется заглянуть иногда хотя бы на пару страниц вперёд, чтобы узнать, чем закончится сцена, и именно в этот момент Режиссёр присылает мне бабочку.

 

Недавно мы с приятелем спорили, всё ли имеет смысл и следует ли постоянно искать его в жизни. Смысл – исключительно субъективное понятие, и крайне редко случается так, что для нескольких людей он одинаков. Я ехал в Бремен только потому, что мне было всё равно, куда ехать. Я стараюсь отзываться на любые предложения, которые приходят извне, не пытаясь найти в них какой-нибудь смысл. Я верю, что всё обладает смыслом, и даже в простой поездке в Бремен он обязательно проявится. Особенно если не пытаться искать его, а полностью отдаться роли наблюдателя.

Уволившись из крупной корпорации, я дал себе две недели отпуска, в течение которого не намерен был ни о чём думать и уж тем более искать какой-либо смысл; но смысл у моего путешествия всё-таки был. В Германию направлялись герои моей новой книги, и следовало на месте определить, чем же так привлекли их эти города. Но самое главное – мне нужно было оставить себя в покое и послушать, что скажут отдохнувшие ум и сердце.

Проплывающие мимо дни казались бессмысленными и бесполезными, с точки зрения человека, привыкшего мерить жизнь событиями или достижениями – будь то успешная сделка, новое приобретение или денежная сумма, в которую можно оценить этап своей жизни. Всё так или иначе касалось денег. Неужели деньги – единственный критерий для оценки смысла и пользы?

Должно быть, так. Деньги – самый простой эквивалент актуальной полезности. Но что же делать с редкими, но не менее важными событиями, на которые действительно следует обращать внимание, запоминать и накапливать их с не меньшим упорством, чем деньги? Прорезавшийся у ребёнка зуб, новый альбом любимого музыканта, картина, книга, чудесный город, который открыл для себя сегодня, улыбка идущего навстречу прохожего или небо, цвет которого сегодня такой, каким ещё никогда не бывал раньше…

 

Внешне Жанна напоминала грузинку или армянку. Её отец был родом с Украины, его украинскую фамилию она и носила. Мать же, выросшая в Ленинграде, по паспорту значилась еврейкой, а значит и Жанна, согласно еврейской традиции, считалась еврейкой. Это давало право переехать в Германию по программе переселения (репатриации) евреев. Германия как могла компенсировала ужасы холокоста, и множество граждан бывшего СССР искали евреев в своей родословной.

Определить семью Жанны как еврейскую можно было весьма условно. Они не были религиозны, никогда не ходили в синагогу. Им были незнакомы ни Тора, ни Талмуд. В семье не отмечали национальных праздников и не отдавали предпочтения кулинарным или культурным традициям. Они выросли в Советском Союзе, где любая национальная культура, хоть и поддерживалась официально, всегда проигрывала идеологии, тирания которой требовала от граждан безусловного подчинения коммунистической идее правящей партии. Все были прежде всего гражданами СССР.

Они общались с многочисленными родственниками, которые, не уделяя достаточного внимания религиозным и культурным традициям своего народа, считали себя тем не менее евреями, по крайней мере настолько, чтобы после объединения Германии воспользоваться возможностью переезда, принять назначенные правительством пособия и хоронить друг друга на еврейских кладбищах.

Жанна была невысокого роста, юркая, активная и доброжелательная. С ней было легко и спокойно. Она была из тех женщин, которые, внезапно появившись в компании, мгновенно становятся её неотъемлемой частью и по которым скучаешь, когда их нет рядом.

 

Мои друзья жили в Лейпциге более двадцати лет, и столько же времени я их не видел. Они переехали сюда из Петербурга в конце девяностых с двумя детьми и четырьмя чемоданами. Я до сих пор восхищаюсь смелостью, с которой было принято это непростое для них решение, но, как это обычно бывает, все истинно верные решения определяет случайность или жестокая необходимость.

Я надеюсь, со временем понятие национальности вообще перестанет что-нибудь значить и уж тем более являться предметом особой гордости, ради защиты которой люди готовы убивать или идти на смерть. Мне кажется глупым и ограниченным гордиться исключительно принадлежностью к территории, на которой ты родился, и той культурной средой, в которой вырос.

Возможно, много столетий назад, когда шло распределение земель, каждое сообщество развивалось в рамках собственной национальной культуры. И это было необходимо для национальной идентичности, для заселения пространств людьми, которые своей культурой и языком определяли принадлежность участка планеты одному или другому феодалу.

Сейчас же, когда колониальные режимы пали, границы становятся всё более открытыми, а любая страна – за исключением тех, что живут под прессом тоталитарных режимов, – доступной, мы не можем представить мир без единой мировой культуры, в которой живём, развитие и обогащение которой происходит за счёт вклада людей разных стран, национальностей и культур.

Теперь, когда за несколько часов мы можем оказаться в любой части планеты, когда нам доступны духовные и технические знания, переданные нам нашими сопланетниками, когда мы используем понятный для каждого единый язык общения, развитие общей культуры в смешении множества национальных культур создаёт синергию, которая со временем сметёт все границы и вовлечёт в процесс созидания ещё большее количество людей.

Я верю, что пришло время гордиться личными человеческими качествами без ограничения каких-либо рамок. Мы должны нести в мир ценности, способствующие всё большему сближению людей всего мира и созданию сообщества планетарного масштаба, будущее которого определит любовь и уважение каждого к каждому. И единственная национальность, которая останется, будет называться Землянин.

 

Мой друг Георгий, муж Жанны, родился в Тбилиси. Грузин по рождению, он закончил военно-морское училище в Ленинграде и отправился служить в морскую авиацию. Там он попал под сокращение вооружённых сил начала девяностых, и они с Жанной вернулись в город, недавно переименованный из Ленинграда в Санкт-Петербург.

Семья Георгия была категорически против его брака. Шутка ли: грузин славной исторической фамилии женится на русской еврейке. Такого в их княжеском роду никогда не было. Ему следовало найти скромную девушку грузинских кровей, получить благословение родственников и только после этого жениться. Но Георгий пошёл против семьи и сделал свой выбор, о котором, с его слов, ни разу не пожалел.

Отец Георгия несколько лет тяжело переживал непослушание сына, отказывался с ним общаться и каким-либо образом поддерживать молодую семью, но однажды, после рождения первого внука, заявился к ним с сумками, набитыми овощами, фруктами, травами, сыром сулугуни и домашней чачей. Мать же, похоже, так и не простила Георгию его самовольного решения до самой своей смерти.

Разделение Советского Союза на независимые государства стало детонатором для взрыва национального самосознания в каждой из получивших самостоятельность республик. Ведь для недальновидных политиков, стремящихся захватить власть в новых государствах, не было ничего проще, чем сплотить массы, воззвав к их первобытным национальным ценностям, в которых, если вдумчиво разобраться, больше обязанностей, чем прав.

Как следствие, на территориях, ранее заселённых разными народами, начались межнациональные конфликты. Достаточно вспомнить армяно-азербайджанскую резню или чеченские войны.

Бежавшие из зон боевых действий люди, потеряв зачастую дома и семьи, вынуждены были начинать жизнь заново, в чужой стране и чуждой культурной среде. От этого они часто становились озлобленными и жестокими. Некоторые оказывались в преступных национальных группировках, жестокость которых шокировала даже местных гангстеров. Возможно, причиной такой жестокости был сам факт, что им нечего терять. Волна насилия пронеслась по крупным городам.

Когда совершившего преступление отличала смуглая кожа и тёмные волосы, но не было возможности точно определить его национальную принадлежность, пресса ввела в употребление термин «лицо восточной национальности». И через некоторое время любой смуглый темноволосый человек, говоривший по-русски с акцентом, стал вызывать недоверие. Это клеймо до сих пор преследует бывших граждан восточных республик Советского Союза, независимо от уровня ассимиляции.

Георгий категорически отказывался покидать страну, которую считал своей родиной. Однако большинство российских работодателей относили Георгия к «лицам восточной национальности», отказывая ему в приёме на работу всё чаще и чаще. Семью нужно было содержать, и Георгию пришлось смириться. И вот уроженец Грузии, гражданин России по паспорту иммигрирует в Германию как еврей.

«Переехал на жене-еврейке», – шутливо объяснял мне Георгий, разливая Хенесси по бокалам днём ранее. Как истинный грузин он был прямолинеен, честен, обаятелен и патриархален. Его авторитет в доме признан раз и навсегда, и даже нам, его одноклассникам, всегда было невдомёк, как удалось ему сделать так, чтобы не только жена, но и тёща беспрекословно приняли его лидерство.

Переехав в Германию, они жили в социальном общежитии, учили язык, подтверждали дипломы и искали работу. Со временем всё разрешилось и организовалось.

Уже в Германии воспитали они двух красавцев-сыновей, которые, как я выяснил, уже не так свободно владели русским, несмотря на то что Георгий с детства запрещал им говорить на немецком в кругу семьи. Георгий не настаивал на изучении грузинского, но языком семьи он определил русский.

Сыновья говорили без акцента, но часто неправильно – было понятно, что думают они уже на немецком и, чтобы объясниться со мной, переводят в уме фразы, построенные по правилам немецкого синтаксиса, на русский. Такой перевод не всегда получался удачно, и это вызывало мою улыбку, смущавшую их.

 

Несколько лет назад на градостроительной выставке в Каннах я познакомился с архитектором. Он представился скромно, Михаил, но в пожатии руки, в той изящной небрежности, с какой был повязан галстук, в лёгкости движений, которых не сковывал классического кроя костюм, угадывался чужестранец. Он говорил на чистейшем русском, и именно чистота языка привела меня в смущение. Этот русский казался слишком литературным для современной практики общения. Должно быть, в таком совершенстве языком владеют только профессиональные шпионы, подумалось мне.

Позже выяснилось, что он дворянских кровей. Его отец, офицер белой армии, отступал после поражения Колчака на Дальнем Востоке сначала в Монголию, потом в Китай. Он родился в Харбине, который долгое время был пристанищем белогвардейцев.

Из Харбина семья переехала в Гонконг, откуда уже через годы перебралась в Лондон. Жили они скромно, общаясь в большей степени со своими соплеменниками, людьми благородными, получившими образование в царской России. Владея несколькими языками, они особенно берегли русский, воспитывая уважение к языку в своих детях, выросших на чужбине. Должно быть, от этого язык Михаила, умевшего структурировать и излагать мысли в строгой лаконичности, но не чуравшегося оживить текст яркими прилагательными там, где это было действительно необходимо, оставлял еле заметное послевкусие, в котором угадывались то ли Тургенев, то ли Бунин, то ли Набоков.

К сожалению, Бог не дал ему детей, и печально, что Михаил не сумел передать мастерство русского слова по наследству. Он был заметным в Лондоне архитектором, недавно вышел на пенсию и теперь коротал остаток жизни с женой-англичанкой где-то под Шеффилдом.

 

Почему дети Георгия отказались признать для себя русский язык родным, осталось для меня загадкой; возможно, тому виной отношение к иммигрантам на их новой родине, которая, несмотря на всеобъемлющую публично пропагандируемую толерантность, всё равно воспринимала их как людей другого сорта в исторически уважающей чистую масть Германии.

Со временем супруги обустроились в чужой стране. Жанна посменно работает в клинике, где под её надзором находятся десятки лежащих в коме людей, и очень довольна своей работой. У Георгия небольшой автосалон, в котором он со старшим сыном реставрирует и продаёт подержанные автомобили. У всех паспорта граждан Германии, и их смело можно назвать представителями европейского среднего класса.

 

Потолкавшись в пробках на выезде из Лейпцига, мы выехали на автомагистраль, и я с удивлением заметил, как на навигаторе исчез знак ограничения скорости. По левому ряду, оставляя нас позади, со свистом проносились машины. Я разогнался до ста пятидесяти и включил круиз-контроль. На скошенных лугах в шахматном порядке были разложены цилиндры скатанного в рулоны сена. Ветряки лениво крутили лопастями.

– Ты знаешь, что лопасть ветрогенератора развивает скорость сто восемьдесят километров в час? – спросила Жанна.

– Да ну? Никогда бы не подумал. Они кажутся такими медленными, словно их сделали в Финляндии.

Жанна улыбнулась.

– Представляешь, сколько птиц погибает от столкновения с ними?

– Много? Но зачем это знание врачу?

– Очень много, «зелёные» вовсю кричат об этом. Мы с Георгием думали инвестировать в ветряки.

– «Зелёным», кажется, просто необходимо привлекать к себе внимание, чтобы «красные» не пробились вперёд.

– Ну да! Тогда они не смогут лоббировать интересы производителей солнечных батарей. Раньше «зелёные» настаивали на ветряках, а потом у них, наверное, закончился контракт. Тогда они вспомнили про мышей, которые бегут с полей, нарушая тем самым экологический баланс, а теперь ещё и про сбиваемых на лету птиц.

– А зачем мы едем в Бремен?

В ожидании ответа на вопрос можно успеть многое обдумать, вспомнить, ощутить пережитое. Я провёл уже десяток абсолютно бесполезных дней, заполненных постоянным движением, – переезжал из города в город на поездах и автобусах, часами бродил по старым городам, пытаясь представить, какими они были до Мировой войны. Я старался замечать отличия и впитывал запахи – ведь ничто так не превращает картинку в образ, как её связь с запахом; кажется, ещё Марсель Пруст писал об этом. Я находил контакт с «гением места» и пытался с ним разговаривать. Позади остались Прага, Нюрнберг, Гейдельберг, Ганновер и Гамельн.

Но почему я снова назвал эти дни бесполезными? Что значит польза вообще? Как можно оценить прошедший день с точки зрения пользы? Оценить прошедший день можно только с точки зрения ощущений, которые ты пережил, состояний сознания, ставших доступными тебе в этот промежуток времени.

В моей голове вращался дикий калейдоскоп, в котором воспоминания и переживания крутились с бешеной скоростью и в момент внезапной остановки замирали, складываясь в чудесные сюрреалистические картинки. Я вспоминал, как в детстве часами мог лежать с калейдоскопом в руках, медленно вращая его и зная, что ни одна из комбинаций никогда не повторится вновь. Поэтому, когда меня спросили, не хочу ли я съездить в Бремен, я, не раздумывая, ответил согласием.

Само название Бремен звучало сказочно, вызывая воспоминания о маленькой тёплой комнате в коммуналке, где бабушка на ночь читала мне сказки братьев Гримм. Тогда я и представить себе не мог, что однажды кто-то скажет: мы завтра собираемся в Бремен, хочешь с нами? – и я без долгих сборов и размышлений смогу отправиться в легендарный город-сказку.

– В Бремене живёт мамин брат. Он уже целый месяц звонит ей каждый день и умоляет приехать.

– Не месяц, а уже два с лишним, – сказала мама с заднего сиденья. – Он уже почти не встаёт с кровати.

– Ему девяносто три года, – продолжала Жанна.

– Девяносто три? – вырвалось у меня.

– Он переехал сюда в семьдесят восемь лет, когда даже в России уже был пенсионером.

– Как еврей?

– А кто ещё так сможет? – Жанна улыбнулась. – Но в Германии у него больше никого нет. Кроме мамы. Сестру похоронили полгода назад. Именно она устроила иммиграцию. Всю жизнь она была ему как мать. Очень властная женщина, она имела сильное влияние на старика. Он действительно многим ей обязан. Потрясающая история, она нашла его после войны. Их семья жила где-то в Белоруссии. Как только началась война, все побежали – всем было ясно, что евреям не выжить ни при одном раскладе, но главное было спасти детей. Поезд с беженцами разбомбила авиация, родители погибли, и они с Полиной потерялись. Он побежал дальше пешком, один. Ему было шестнадцать лет. Он сумел добраться почти до Сталинграда. Там его приютила одинокая женщина, потерявшая сына, но немцы вскоре заняли и ту деревню, где они жили. Всё бы хорошо, но его приятели, такие же подростки, как он, сдали его немцам.

– В смысле?

– Как еврея.

– Откуда они узнали?

– Он ведь ходил в баню вместе со всеми. Ровесники заметили, что он обрезан. Я вообще считаю его очень везучим. Фашисты его арестовали и отправили в концлагерь, но он и там недолго пробыл, сбежал. Как ему удалось сбежать – до сих пор непонятно, но позже выяснилось, что и в этом была его удача. В Германии он получил двойное пособие – первое по программе репатриации, второе как узник концлагеря. Это очень приличные деньги. В общем, тогда ему удалось перебежать через линию фронта, и советские власти отправили его в детский дом куда-то в Сибирь. Там Полина его и нашла. Он даже не знал, что ей удалось остаться в живых. Вот такая история.

– Ничего себе!

– Да, это именно Полина затеяла переезд. Его жена и сын отказались уезжать из России. Я имею в виду его вторую жену, он был дважды женат, хотя и со второй он развёлся из-за иммиграции. Единственный человек, который хоть как-то принимает сейчас в нём участие, это его внук от первого брака. В итоге перед смертью он оказался никому не нужен. Мама постоянно общается с ним, у него ведь никого не осталось. Дед задумал составить завещание и просит помочь ему. Мы с самого начала звали его в Лейпциг, но Полина выбрала Бремен. С ней спорить было бесполезно. Хотя что ему там завещать?

– Он всегда очень хорошо зарабатывал, – перебила мама с заднего сиденья.

– Но он ведь жил в социальной квартире.

– Жить в социальной квартире – не показатель бедности, скорее практичности. Он ни за квартиру, ни за лекарства не платил. Я знаю точно, что у него есть деньги на депозитах и квартира в России, – пояснила мама.

– В общем, – продолжала Жанна, – вторая его семья вообще молчит, и получается, что основным наследником становится сын от первого брака, с сыном которого мы и общаемся. Есть ещё одна сестра, но она вообще в Израиле. Дед уже совсем старый, понимаешь, девяносто три года, в таком возрасте с человеком что угодно может случиться.

– Девяносто три, – ещё раз повторил я.

– Он всю жизнь работал где-то в торговле. В советское время его считали богачом, – сказала мама с заднего сиденья.

Человек нескольких жизней, думал я, обгоняя дальнобойщиков, скорость для которых была ограничена, – одну он провёл в Советском Союзе, другую в России, третью в Германии. Дожил до девяноста трёх лет. Можно ли назвать его счастливым? Кто-то обязательно назовёт, но мне кажется, что судить об этом может только сам человек. Счастье – понятие такое же субъективное, как и смысл.

– Мы, кстати, у него в квартире и остановимся. Она ещё неделю ему принадлежит, – сказала Жанна.

– В смысле, ещё неделю?

– Через неделю приедет социальная служба и освободит квартиру для следующего жильца.

– Как это освободит?

– Выбросит всю мебель и вещи на помойку.

– А он?

– Так он уже дома не живёт. После того как в июле похоронили Полину, его отправили в дом престарелых. За ним нужен постоянный присмотр. Квартира стоит пустая. Мы доедем до клиники, возьмём ключи, ты пойдёшь гулять по городу, а вечером мы встретимся. Нормально?

– То есть он там лежит и знает, что ему уже из этого дома престарелых никогда не выйти?

– Он вообще хочет умереть, устал. Шутка ли, девяносто три года…

Я замолчал. Я представил себя на месте старика, который лежит в доме престарелых, в чужой стране, и с ним рядом нет ни одного близкого человека. Через неделю у него не будет даже того, что можно назвать домом. И всё, что у него останется, это то, что он сумел взять с собой в клинику. Ему девяносто три года, и он хочет умереть. Устал.

Думать об этом было невозможно.

 

В дороге лучше всего болтать, тогда время проходит быстрее.

– Ты говорила, что расскажешь про своих пациентов.

– А что ты про них хочешь узнать?

– Удаётся ли медикам разобраться в том, что такое кома?

– Смотря какая, естественная или искусственная.

– А есть разница?

– Ну, собственно, только в том, как человек туда попадает.

– Мне всегда было интересно: куда уходит сознание человека, когда он пребывает в коме?

– Ну… На этот счёт нет единого мнения. Некоторые, выходя из комы, рассказывают, что они слышали и чувствовали всё, что происходило вокруг. Я сама это замечаю. Я вижу, как у кого-то слегка дрогнет веко, когда я подхожу к нему, как кто-то пошевелит пальцем. Они словно хотят приветствовать, что ли, но делают это как могут.

– А ты как медик веришь в существование души?

– В Бога тоже не верю, – засмеялась она.

– Как же вы, евреи, богоизбранный народ, не верите в Бога?

Они с мамой засмеялись вместе.

– Конечно, я читала и Джона Лилли, и Раймонда Моуди, но они не могут представить достаточную доказательную базу, чтобы считать их гипотезы научно обоснованными.

– Это очень хорошо, когда можно верить в Бога, – сказала мама с заднего сиденья.

Я люблю магистрали и обожаю мчаться по ним, наблюдая, как стремительно возникающие перед тобой пейзажи через несколько мгновений улетают вдаль. Я всегда завидовал водителям-дальнобойщикам, которые проводят в дороге половину жизни.

Погода портилась. Безоблачное небо Лейпцига переходило в покрытое тяжёлыми облаками северное серое небо. Мы приближались к Ганноверу, от которого до Бремена чуть более ста километров.

– Но это не сон? – продолжил я разговор про кому.

– Нет, не сон. Сами пациенты, возвращаясь, рассказывали, что в коме, как и в обычной жизни, у них были периоды бодрствования, а также время, когда они спали.

– Спали во сне? – усмехнулся я.

– Да, и видели сны.

– Видели сны? А зачем искусственно вводить человека в кому?

– Ну, чтобы человек не умер от болевого шока, например. Вообще любая кома – это состояние глубокого торможения в коре головного мозга с распространением его на подкорку и другие отделы центральной нервной системы. И чаще всего – из-за острого нарушения кровообращения в головном мозге. Поэтому человека и вводят в кому, чтобы устранить отёк и предотвратить некроз тканей головного мозга.

– А ещё проще?

– Чтобы снизить чувствительность, отключить рефлексы. Например, дыхание. Большинство людей находится на искусственной вентиляции лёгких. Это как бы мы отключаем реакции, рефлексы, до тех пор, пока организм не придёт в более-менее сносное, совместимое с жизнью состояние.

– Совместимое с жизнью состояние? Совместимое с сознанием, наверное?

– Ну, можно и так.

– А при естественной коме?

– Слушай, существует около тридцати видов комы и четыре степени состояния больного. С чего начнём?

– Правильно я понимаю, что при естественной коме мозг человека как бы принимает решение о необходимости снижения чувствительности? Это что, получается такая психофизиологическая защита?

– Ну нет, конечно. Как я уже говорила, это не до конца изученная тема. Бывают случаи, когда организм переходит в кому без явной необходимости. Пациенты даже рассказывают, будто какое-то время их сознание находится вне тела, и они видят всё, что происходит вокруг. Они видят всё, что с ними делают, хотят вмешаться, но не могут. Как при клинической смерти.

– Как человек, который пытается избежать судьбы.

– В смысле?

– Ты не бывала в ситуациях, когда тебе доставалась роль простого наблюдателя? Когда ты не можешь ничего сделать, и тебе остаётся только наблюдать за тем, как всё закончится.

– Ты веришь в судьбу?

– Если я верю в Бога, значит ли это, что я верю в судьбу?

– Считается, что верующий человек может вымолить у Бога удачное будущее.

– Ты знаешь тех, кому это удалось?

– А что такое судьба? Это такой план от рождения до смерти?

– Скорее проект. Знаешь, что такое проект?

– Ну, типа план достижения какой-то цели?

Я улыбнулся.

– Вот теперь я могу над тобой поиздеваться. Есть в бизнесе такая дисциплина – управление проектами. Проект – это временное предприятие, созданное для достижения определённой цели при заданных ограничениях в ресурсах. Ресурсов бывает три: деньги, люди и время. Хочу обратить внимание, что первые два ресурса восполняемы, а третий нет. Так вот…

– Ты как по учебнику шпаришь.

– Продолжать? – Жанна кивнула. – В теории управления проектами есть такое понятие – веха. Это прохождение некоей важной точки, конкретного результата деятельности участников проекта в определённый срок, что в свою очередь влияет на очерёдность других обязательных событий. Мне кажется, нам установлены некие вехи, которые следует проходить в определённый срок. У нас есть свобода выбирать путь, то есть каким образом мы достигнем вехи, но нет возможности её не пройти.

– А каким может быть результат?

– Я не могу утверждать, но мне всё чаще кажется, что результатом должно быть состояние сознания. Оно должно меняться, расти от человеческого к божественному.

– В смысле?

– В том смысле, что намерение соблюдать те десять заповедей, которые нам достались от вас, мои дорогие евреи, стало бы осознанным и желанным. Причём соблюдать не под страхом наказания, а из желания стать человеком, достойным общения с Богом, практически равным Ему.

– Мне кажется, это сложнее, чем про кому. – Жанна засмеялась.

– Ты никогда не думала… а вдруг душа бессмертна? И вот она после смерти, как сознание твоих пациентов в коме, отрывается от тела и уже не может получать физических удовольствий.

– Нет уж, я лучше буду думать о том, что это остаточная деятельность коры головного мозга, которая затихает по мере снижения кровообращения.

– А что такое смерть?

– Ну вот, приехали! – Жанна посмотрела на меня с выражением «я же тебе говорила».

Движение по магистрали стало замедляться, и через некоторое время мы встали, упёршись в пробку, конца которой не было видно.

Мы действительно приехали в Бремен только к четырём часам, и я понял, что передвижение на поездах и автобусах более комфортно. Одно дело – смотреть на пробку из окна автобуса, читая книгу или постукивая по клавиатуре ноутбука, другое – двигаться рывками по пятнадцать метров на протяжении нескольких часов.

 

Район Бремен-Норд, в котором располагался дом престарелых, был уютным и обаятельным, окружённым разнолиственными парками, больше похожими на небольшие фрагменты диких лесов.

Пока мы подъезжали к клинике, заметили по пути ещё несколько пансионов, в которых доживали жизнь немецкие пенсионеры. Споры о домах престарелых могут быть вечными, но я не буду в них участвовать, пока сам не окажусь в таком возрасте и сам вопрос не станет для меня актуальным. Следует ли мучить своих детей ухаживанием за доживающим остатки жизни человеком или поручить это дело профессионалам?

Современные невысокие здания с аккуратно постриженными газонами не напоминали больницы. Тихие старички и старушки не спеша прогуливались вокруг. Кто-то с небольшим рюкзаком за плечами и палками для ходьбы бодро шагал из магазина.

Вокруг тишина и покой. На автобусной остановке висит плакат, анонсирующий гастроли цирка. Я хотел бы посмотреть на лица стариков во время циркового представления.

Мы расстались возле клиники. Я вернул Жанне её мерседес и направился в центр Бремена. Две чернокожие девушки остановили меня от посадки в поезд, идущий в неверном направлении. Они не говорили по-английски, но оказались шустры и сообразительны. Быстро скормив гугл-переводчику немецкие слова, они показали мне английский перевод на экране телефона.

Как всё стало просто в мире, как всё прекрасно просто! Ни язык, ни цвет кожи, ни гражданства уже не могут разобщить нас. Наконец-то мы можем быть вместе! Жаль, что не все хотят этого.

 

Я вышел на центральном вокзале и через десять минут был в центре. Скульптура Бременских музыкантов словно пряталась от меня, но я нашел её, прислонённую к зданию Ратуши. Группа немецких туристов по очереди тёрла ослу уши, уже и так сверкающие на солнце.

Я прошёлся по Бёттхерштрассе, улице ремесленников, погулял по чудом сохранившемуся древнему району Шнур. Когда-то он был районом отбросов общества, сейчас же является архитектурным памятником. Всё-таки Бремен, как и другие города Германии, был разрушен бомбардировками на шестьдесят процентов.

Все зачитывались сказками Якоба и Вильгельма Гриммов в детстве, но мало кто знает, что они являются также создателями первого немецкого словаря. Однако смерть не позволила им закончить работу. Вильгельм успел сделать букву D, а Якоб пережил его на четыре года и закончил буквы A, B, C, E. Якоб подошёл к букве F, но умер прямо за рабочим столом, работая над словом «фрукт» (frucht). Странно, подумалось мне, что это было последним, что он видел в своей жизни.

У меня не шёл из головы старик, который лежит в доме престарелых и хочет составить завещание, хотя даже квартира, в которой он живёт в Германии, будет освобождена ранее, чем через неделю. Жестокие слова «дожитие» и «одиночество» резали глаза.

 

Мы встретились, когда уже стемнело, и поехали искать дом старика. Оживлённая, Жанна делилась впечатлениями.

– Слушай, ну, так всё чистенько, два человека в палате, старик отлично выглядит, бодренький такой, жалуется, что у него пропали двести евро, должно быть, кто-то из обслуги стянул. Модный весь, в свитере от Gant, я говорила тебе, он никогда на себе не экономил. Мебель, говорит, хочет завещать. Говорит, у него мебель хорошая. Устал, говорит, жить, пора умирать. Мы его отговаривали, конечно, как могли, и вроде как он даже повеселел. Да, мама? Вроде повеселел? Просит рисовой каши со сливочным маслом, и так чтобы прямо много было масла, чтобы оно лежало сверху и таяло.

Квартира старика располагалась в районе, застроенном скромными пятиэтажными домиками. В этом месте в основном жили эмигранты. Квартира двухкомнатная, с уютной спальней и просторной гостиной под семьдесят метров. Мебель тяжёлая, громоздкая и безвкусная. По гостиной валялись разбросанные документы. Книжный шкаф заполнен карманного размера дешёвыми детективами на русском языке. На серванте стоял рукодельный фрегат, внутри – посуда советского производства, очевидно привезённая ещё из России. Холодильник был пуст, и мы пошли в ближайший магазин раздобыть продуктов.

Оставив женщин разбираться с покупками, я пошёл искать рис для каши.

– Да ну ты что! – сказала Жанна, когда я хотел положить в корзину пачку риса и бутылку молока. – Купим готовую, а завтра переложим в тарелку и добавим масла. Разогреем в микроволновке, он ничего не поймёт.

Мне стало обидно за старика. Неужели никто так и не сварит ему рисовой каши?

 

– Смотри, какие кроссовки! Они совсем новые. У тебя какой размер?

– Никакой. Мне не нужны кроссовки.

– Да возьми, подаришь кому-нибудь. Я же говорю, всё равно всё выбросят. Я видела, как освобождают квартиры. Приезжают чернокожие парни и всё забрасывают в кузов самосвала. А потом на свалку.

– Я готов подарить кроссовки одному из этих чернокожих парней, пусть себе заберёт, у меня есть кроссовки.

– Ну как знаешь. И всё-таки эти фужеры я возьму. Здесь таких нигде не найдёшь. – Жанна складывала фужеры в коробку. – И парусник. Парусник точно нужно взять. Думаю, старик будет доволен, что его кто-то забрал. Чернокожим парням он точно не пригодится.

Я представил себе, как старик сидел один в этой квартире и еле заметно трясущимися руками прилаживал на мачты паруса. Мне почему-то подумалось, что за окном была зима и падал густой белый снег. Здесь, на севере Германии, снег не редкость. О чём он думал тогда? Что вспоминал?

 

Наскоро поужинав, мы легли спать. Я всегда плохо сплю на новом месте, но здесь мне было особенно трудно заснуть. Промучившись несколько часов, выкурив на балконе несколько сигарет, часам к трём я всё-таки провалился в небытие.

Окна комнаты выходили на восток, и первые лучи солнца, ворвавшиеся в мир, отрикошетили от зеркал серванта и упали прямо на мою подушку, отчего я сразу открыл глаза. В кресле, сбоку от дивана, на котором я спал, сидел старик. Я ни разу его не видел, только фотографию на телефоне, которую мне показывала Жанна, но я сразу понял, что это он. Он был в красном пуловере Gant и синих спортивных штанах. На ногах домашние тапки. Руки его лежали на подлокотниках, открытые глаза смотрели вперёд невидящим взглядом. Я боялся пошевелиться. Я только проснулся, и та грань, что отделяет происходящее от выдуманного, реальное от приснившегося, была ещё размыта.

Может, он приехал из больницы, пока я спал? – подумалось мне. Может, он приехал забрать какие-то вещи, перед тем как они будут выброшены на свалку службой социальной защиты, чтобы освободить место для другого старика с другой старой безвкусной и громоздкой мебелью? Может, ему понадобились какие-то документы? Надо бы встать что ли, представиться… Неудобно, неизвестный человек спит в его квартире. Я повернулся на диване, и тот заскрипел пружинами. Старик встал и вышел на залитый солнцем балкон через открытую дверь.

Минут пять я ждал его возвращения, потом встал, быстро накинул на себя одежду и пошёл на балкон. На балконе никого не было. Я посмотрел на часы: пять утра. Я закурил и посмотрел на бабочку, сидящую на перилах балкона. Она еле заметно шевелила лимонными крыльями, греясь в лучах солнца. Я вернулся на диван, уверенный, что больше не усну, но заснул почти сразу же.

 

Я спал так крепко, что Жанне пришлось будить меня. Из кухни доносился запах рисовой каши. Я улыбнулся: стало быть, она сходила за рисом и молоком.

Стоя под душем, я смотрел на оставленные в ванной комнате вещи старика: станок Gillette, зубную пасту, щётку, мыло. Я помылся его гелем для душа и вытирался его полотенцем, когда в спальне зазвонил мобильный телефон.

– Что? – Почти криком прозвучало это резкое «что». – Не может быть!.. – Молчание, потом быстрая неразборчивая речь по-немецки. Я совсем не знаю немецкого.

Я вышел из душа, в дверях гостиной стояла Жанна.

– Представляешь, старик умер!

Меня не удивила эта новость, я всё понял, когда услышал это пронзительное «что».

– Сегодня в пять утра!

– Вы его отпустили. Он так долго вас ждал. – Что ещё я мог сказать?

Жанна заплакала. Её мама о чём-то разговаривала по телефону. На кухне подгорала рисовая каша.

 

Совет с подключением родственников из Израиля по скайпу решил, что делать нам в Бремене больше нечего. Социальные службы в Германии работают как часы, и ничем помочь им мы не сумеем. Они сами оформят документы, кремируют тело и захоронят его на еврейском кладбище рядом с сестрой. Осталось отвезти в клинику ключи и те документы, которые Жанна вчера взялась разобрать.

– Не застилай кровать! Какой смысл? Ты для кого тут красиво хочешь оставить? Для парней из социальной службы?

Я собрал одеяло и простыни, сложил их стопкой и собрал раскладной диван, на котором спал. Мне это так же сложно объяснять, как и то, почему я каждый день стираю носки. Зачем об этом думать, если уже сорок лет так делаешь каждый день?

– Кашу рисовую будешь? – спросила меня Жанна.

– Так, чтобы много-много масла? Чтобы оно лежало сверху и таяло?

Жанна грустно улыбнулась.

– Спасибо, мне хватит бутерброда с кофе.

– Может, возьмёшь кроссовки? Смотри, классные, совсем новые.

 

Кладбище Бремена больше напоминало парк отдыха, да, собственно, так оно и было. Чисто подметённые дорожки, крематорий, здание которого само по себе было памятником архитектуры, тихое озеро с плавающими в нём утками. Был конец сентября, но местная природа ещё не собиралась наряжаться в яркие осенние краски.

Мы так и не сумели найти еврейскую часть кладбища, и только после звонка старосте общины выяснили, что оно располагается через дорогу от общего. Вот ведь как! Многие чтут границы даже после смерти.

Еврейское кладбище было современным. Ярко-белое здание из бетона и стекла больше напоминало загородный дом успешного стоматолога, чем синагогу. Мы быстро нашли могилу Полины. На ней был совсем свежий, присыпанный песком холмик и скромная доска с именем и датами рождения и смерти. Рядом пустовало место. Она и тут, должно быть, проявила знаменитую практичность и подготовила ему место. Ему даже удалось прожить всего на полгода больше.

В клинике тело старика, должно быть, уже перевезли в морг. Работники социальной службы писали бумаги, описывали состояние пациента, причину смерти, время и дату – чётко, структурированно, по-немецки. Они исполняли свой долг перед евреем, пострадавшим от нацистского режима.

На иудейские кладбища не приносят цветов. Мы положили на могилу по камешку, как это у них водится. Погода была прекрасная. По небу проплывали редкие облака. Над могилами летала последняя бабочка этого лета.

 

 

2020

 

 

 

(в начало)

 

 

 

Купить доступ ко всем публикациям журнала «Новая Литература» за май 2022 года в полном объёме за 97 руб.:
Банковская карта: Другие способы:
Наличные, баланс мобильного, Webmoney, QIWI, PayPal, Western Union, Карта Сбербанка РФ, безналичный платёж
После оплаты кнопкой кликните по ссылке:
«Вернуться на сайт магазина» и введите ключ дешифрования: LdHrozHfYwqomaLMPrMz3g
После оплаты другими способами сообщите нам реквизиты платежа и адрес этой страницы по e-mail: newlit@newlit.ru
Вы получите доступ к каждому произведению мая 2022 г. в отдельном файле в пяти вариантах: doc, fb2, pdf, rtf, txt.

 

 

 

  Поделиться:     
 
Акция на подписку до 1 июня

Присоединяйтесь к 30 тысячам наших читателей:

Канал 'Новая Литература' на yandex.ru Канал 'Новая Литература' на telegram.org Канал 'Новая Литература 2' на telegram.org Клуб 'Новая Литература' на facebook.com Клуб 'Новая Литература' на linkedin.com Клуб 'Новая Литература' на livejournal.com Клуб 'Новая Литература' на my.mail.ru Клуб 'Новая Литература' на odnoklassniki.ru Клуб 'Новая Литература' на twitter.com Клуб 'Новая Литература' на vk.com Клуб 'Новая Литература 2' на vk.com

Мы издаём большой литературный журнал из уникальных отредактированных текстов. Людям он нравится, и они говорят нам спасибо. Авторы борются за право издаваться у нас. С нами они совершенствуют мастерство и выпускают книги. Мы благодарим всех, кто помогает нам делать Большую Русскую Литературу.




Поддержите журнал «Новая Литература»!



Купите свежий номер журнала
«Новая Литература»:

Номер журнала «Новая Литература» за апрель 2022 года

 

Номер журнала «Новая Литература» за март 2022 года

 

Номер журнала «Новая Литература» за февраль 2022 года

 

7 причин купить номер журнала
«Новая Литература»

Литературно-художественный журнал "Новая Литература" - www.newlit.ru

 

Аудиокниги для тех, кто ищет ответы на три вопроса: 1. Как добиться жизненных целей? 2. Как достичь успеха? 3. Как стать богатым, здоровым, свободным и счастливым?
Copyright © 2001—2022 журнал «Новая Литература», newlit@newlit.ru
Свидетельство о регистрации СМИ: Эл №ФС77-82520 от 30 декабря 2021 г.
Телефон, whatsapp, telegram: +7 960 732 0000 (с 8.00 до 18.00 мск.)
Вакансии | Отзывы | Опубликовать

Поддержите «Новую Литературу»!