Без руки, без ноги, посередине хвостик…

 

Земля наша – на страдания, болезни и смерть. Но так же – на открытия, вырост и господство. А ещё она – на радость, творчество и содействие Всевышнему.

И чего только не увидишь в больничной палате!

 

 

 

 

 

*   *   *

 

В день выписки готов есть и первое, и второе. Понемногу. Сегодня на раздаче другая женщина. Повыше, потолще, в цыплячьем оперении – жёлтые кружевные манжеты на плечах. Пожадничала мне толчёной картошки. Спрашивает:

– Вы кто?

– Дед Пихто.

Смотрит в тетрадь свою кухо̀нную:

– Нету вас в списке!

– Дак, меня сегодня выписывают, но я ещё здесь! Дайте мне картофельного пюре, я много не съем.

– Могу только макароны, а пюре для тех, кто в списке.

Положила в тарелку макаронных ракушек, полила мясной подливой. Ешь и поправляйся.

 

 

 

 

*   *   *

 

Новое моё открытие – Юрий Бородкин! Ради одного этого стоило заболеть аппендицитом и лечь под скальпель! Писатель оказался из деревенщиков, как и мои любимые Шукшин с Распутиным. Но каков язык, интонация! Кажется, Бородкин нисколько не уступает обоим динозаврам. Как и каждый из них не уступают друг другу. Все они самобытные, с индивидуальным лицом.

Нашёл я «избранное» Бородкина на небольшом книжном развале, уместившемся на уцелевшей полке старого комода рядом с нашей палатой. Уже тогда при Советах говорил он о массовом разорении российской деревни, выхолащивании сельской самобытности. Грешен и признаю̀сь – книгу со старого комода утащил. Но слово дал не только вернуть «избранное» на своё место, но и пополнить сиротливую полку кое-чем из личной библиотеки.

Интересно, что книга Бородкина опубликована за год до развала страны, в 1990 году, когда любое ещё художественное издание легко выдерживало тиражи по сто и даже больше тысяч экземпляров! Сегодняшнему уму непостижимо!

В палате нас семеро. Больше и не вместить. Если только снести умывальник с зеркалом. Не припомню, чтобы подобное было во времена Бородкина. Тогда и больных было меньше, да и лежали почти цельный месяц.

Сосед говорит, мол, отделение наше временное. Где-то там, на других этажах идёт ремонт, и вот-вот строители сдадут хирургии новые просторные палаты. Они, палаты, конечно, для выздоровления нужны. Но куда важнее условия в операционных. А там как раз полный порядок, за что от нас, больных со «скорой» и не только, товарищеское спасибо самому главному врачу больницы и тем, кто больницы финансирует.

Приятно видеть молодых и талантливых хирургов. «Главное – симпатичных», – как призналась навестившая меня в больнице с вкусными пол-литровыми «Ессентуками» Татьяна, моя наречённая молодая тётка, впервые увидевшая моего врача, идущего мимо нас.

– Надо же, какие у нас нынче молодые и симпатичные доктора̀ сложные операции делают!

Но насколько симпатичнее оказывается даже самый симпатичный в мире доктор, когда с ним рядом, в беде ли, в радости, любящая женщина-красавица! Сердцу отрада. От тётки моей ничего не скроешь. Не могла она красоту такую не заметить и не порадоваться за молодых.

 

 

*   *   *

 

– Вадим Юрьевич, моему аппендиксу года два, наверное. Давно болит!

– Такого не может быть, – отвечает мой доктор, – надо сразу, как только живот заболел, обращаться!

Да, мой обезьяний отросток закапсулировался и, говорят, даже прирос к толстому кишечнику. Жена рассказывала, что его пришлось отшкрёбывать, а кишку надувать кислородом – нет ли где дырки! Не знаю, не помню, не видел, у меня алиби – был под наркозом. Если супруга моя ничего не перепутала, то зрелище с надутой кислородом кишкой получилось весьма весёлое!

На четвёртый день стало совсем хорошо. Прошлёпал весь коридор хирургии и побрёл по пандусам на другие этажи, где под ремонтом новые палаты, но уже чувствуется скорая их сдача: жёлтые стены, белые наличники, просторные коридоры-фойе… Ради таких хоромов можно и вторым аппендиксом пожертвовать.