Без руки, без ноги, посередине хвостик…

 

Земля наша – на страдания, болезни и смерть. Но так же – на открытия, вырост и господство. А ещё она – на радость, творчество и содействие Всевышнему.

И чего только не увидишь в больничной палате!

 

 

 

 

 

*   *   *

 

Итак, в четверг к трём пополудни из Зеленогорска по «скорой» был доставлен в ближайшую 40-ю больницу. Пройдет четыре часа и общий наркоз сделает меня ко всему безразличным. Ни страха, ни переживаний. Только в животе переполох. А чего бояться теперь? Помню, как в конце этого года президент парировал журналисту о конце Света: «Зачем же бояться его? Чему быть, того не миновать!»

Когда меня вместе с ещё одной болящей на неотложке доставили в клинику, две сопровождавшие нас медички проводили меня и женщину на первый этаж, отдали дежурным докторам и пожелали скорейшего выздоровления.

– Как зовут-то вас, дорогие женщины?

– Меня Елена!

А меня Ирина!

 

Долго обхожу кабинеты, собираю предоперационный диагноз. Если бы не помощь дежурного хирурга, который и оказался потом моим спасителем на операционном столе, стоять бы мне в очередях до утра. Ещё там, в приёмном отделении приглядывался он ко мне, понимая, вероятно, что операции мне не миновать.

И откуда здесь столько больных? Лезут и лезут со своими пустяшными болячками, не видят что ли, как тяжело человеку.

 

 

*   *   *

 

Да, это что-то для мужика – мочекатетер в это самое главное место! Гениально до простоты! Не надо больше никуда бегать. Мечта мужчины – лежи себе на диване перед теликом, как в Кущах небесных, попивай жидкости! Библия, кстати, рассказывая о земном или небесном Рае, ни разу не упоминает про тамошние туалеты. Но воду-то ведь там праведники пьют! Значит, у них должны быть катетеры. Недаром в Раю только мужчины обитают, и женщинам туда путь заказан…

Перед операцией побрили, где надо, установили катетер. Лежу под тонким больничным одеялом, и всё ближе ко мне голоса птичьи, нездешние. Только на площадке у лифта зазвенели голоса Ленуси и Вики, на минуту вернувшие меня к земному:

– Мы здесь, Пашулька! Давай, держись, всё будет хорошо!

Два часа спустя, после операции, они же тормошили меня, били по щекам, не давая задремать и возвращая к бренному существованию:

– Не спи, не спи! Ты слышишь нас? Нельзя тебе спать! А то никогда не проснёшься!

Я не спал. И не бодрствовал. До сих пор не могу ничего вспомнить. Девчонки мои рассказывают, что я будто бы кричал и чуть ли не в грудь себя бил:

– Что мне теперь делать?! Я не знаю, что мне делать! – делая ударение на местоимении «что».

Не помню, а значит, и не было ничего. Наврали девчонки, повод придумали, чтобы подшучивать потом надо мной! Чтобы я, да и такие глупости! Ничегошеньки делать не надо; лежи себе, выздоравливай!

Там мне было хорошо, здесь – тревожно. Всё-таки побывал на Том Свете. Вот и не мог долго придти в себя, понять, где я. А когда к 23 часам «ожил», увидел себя накрытым одеялом в коридоре у холодильника, на том же месте, откуда стартовал вместе с весёлыми узбечками в операционную.

К ночи, несмотря на мой протест, откатили тело мое из коридора в палату под восьмым номером. Почти как у Чехова. В коридоре мне лучше было, просторнее и уютнее. А в палате – известные страдания, беседы бедовые да храпок многоголосный.

 

 

*   *   *

 

Ещё не старый дед в углу палаты, у окна, обросший седой бородкой, как у Хемингуэя. Увидел я впервые его уже без ноги, без левой, потому и не мог понять, сколько он здесь: день, два или больше? Заговорил с ним только на вторые сутки, когда самому полегчало. Ночью что-то там внутри вдруг раз, и отпустило.

Деда навестил его сын. Высокий, решительный, тридцатилетний. Накидал целый подоконник еды, соков. Говорил с отцом спокойным, решительным словом, как равный с равным. Но чувствовалось и почтение к отцу. Приободрял его сын, просил хорошо питаться, налегать на продукты, которые он принёс и еще принесёт. Надо ли отцу ещё чего? Может, хочет сегодня горячей домашней еды? Дед хотел.

Сын ушёл, оставив костыли, а я стал справляться у деда про его ногу. Наверно, авария или другая какая травма? Нет, говорит. Началось всё с почерневшего «указательного» на левой ступне. Мази и прочие снадобья пальцу не помогли, и в какой-то момент врачи постановили ампутацию. Но дальше – больше. Сколько ни укорачивали конечность, зараза не отступала. И теперь, когда под самое уже колено, все ещё что-то не так с ногой.

В палате лечащий врач снимает повязку, принюхивается к культе.

– Нет, запаха нет. Ничего не чувствую.

– Болит! – говорит дед, – Не срастается…

Я слушаю и не пойму никак, чему там, в ампутированной-то ноге, до̀лжно срастаться? Глянул украдкой, а на культе такая большая заплатка из собственной же кожи, прикрывает кость с тканью. Непривычная глазу, будто к плюшевой игрушке пришита, толстая такая заплата из поролона. Может ли такое срастись? Я потом говорю деду:

– Вы поесть любите, ноге-то не вредит?

– Наоборот, – говорит дед, – только на пользу. Организму витамины нужны, микроэлементы, чтобы быстрее поправиться.

– А я вот до операции трое почти суток не пил, не ел, и теперь на пятый день лишь чуть-чуть клевать начал, по ложечке. Боюсь, иначе пузо моё долго срастаться будет. Витамины, говорите, но они-то здесь причём?

Нет, не понять меня деду. Как ребёнку, хочется ему всякой копчёной и концентрированной ерунды со схоронёнными в них «витаминами» и «микроэлементами». Это ведь по молодости было хорошо, в детстве, когда есть куда пище деваться. А взрослому неподвижному дяде, да после операции, поголодать бы самое дело.

Всё, не услышал дед, посреди ночи оседлал кровать, упершись здоровой ногой в пол, грызёт свои «витамины». Видать, трёхголосый храп в нашей палате не даёт уснуть…