Разговор у костра

 

Основано на реальных событиях

 

	Поделиться:

 

 

 

Этот текст в полном объёме в журнале за октябрь 2026:

 

На чтение потребуется 4,5 часа | Цитата | Подписаться на журнал

 

18+

 

 

 

Я наблюдал за аулом, расположенном в горном массиве Северного Кавказа. Позицию для меня выбрала и подготовила наша разведгруппа, досконально изучившая все подходы к аулу и установившая минные заграждения. Когда всё было подготовлено и доложено наверх, настало время работать группе офицеров-снайперов ГРУ.

Задача была обычной: ликвидировать одиозного боевика-террориста, недавно совершившего дерзкий набег на одно из российских селений. Впрочем, не боевика. Моей группе было поручено ликвидировать (слово «убить» в боевых донесениях было не принято) старика, отца этого самого террориста, своими вылазками донимавшего российские селения и нервировавшего наше руководство.

У мусульман свои правила похорон. Ели человек умирает в первой половине дня, он должен быть предан земле до наступления вечера. Если смерть приходит за ним вечером, человека хоронят на следующий день. Как правило, все родственники, близкие и дальние, обязаны были собраться в доме умершего или погибшего и воздать почести, подобающие в этом случае.

Предполагалось, что и сын, узнав о трагической смерти отца, обязан прибыть в родительский дом, где его будет ждать с нетерпением наша боевая группа или снайперская двойка.

Я наблюдал через бинокль за домом своей будущей жертвы. Бинокль – это окно в другой мир, позволяющий заглянуть в сокровенные места, порой невидимые из-за малозаметности или маловажности. На что в привычной обстановке просто не обращаешь внимания. Винтовка в кофре лежала рядом. Я был в маскировочном комбинезоне «Снег», стояла зима. Подо мной было термоодеяло, чтобы не пропустить холод, сверху меня укрывала термическая накидка, на случай если у горцев имелся тепловизор, позволявшая скрыть тепловое излучение человеческого тела.

Помимо термобелья на мне были одеты женские безразмерные капроновые колготки, а в зимних берцах поверх стелек с подогревом лежали женские гигиенические прокладки. Kто придумал эти дополнения к снаряжению, точно не известно. Одни говорили, что любители зимней рыбалки, зарабатывавшие простатит возле лунки в надежде поймать несколько рыбёшек, другие утверждали, что все это придумали охотники, выслеживающие зверя на сорокаградусном морозе в тайге. Но кто бы ни придумал – вещи были исключительно полезные.

 

Старшина, собиравший нас в командировку и постоянно чем-то недовольный, бубнил себе под нос и пытался всучить нам несколько памперсов, из лучших побуждений. Но памперсы были отвергнуты с негодованием и пожеланием старшине самому их носить до самой выслуги. Находиться в лёжке мне нужно было практически весь световой день до того момента, пока пуля, пройдя через ствол и оставляя едкий запах сгоревшего пороха, не отправится на встречу с целью. Мы не называли бандитов, террористов, боевиков людьми – просто цели. Цели, подлежавшие ликвидации.

За моей спиной находились наблюдатели, группа прикрытия и, возможно, ещё снайперские двойки. Где-то на аэродроме в вертушках дремали экипажи, готовые в любой момент подняться в воздух. Ракетчики ожидали команды на пуск ракет или реактивных снарядов, в случае если что-то пойдёт не по плану. За нас волновались и переживали люди в погонах с большими звёздами.

Я обучен, подготовлен, экипирован, собран, полностью устремлён на выполнение боевой задачи. Любой ценой. Даже ценой собственной жизни. Жизнь. Жизнь. При всём сказанном, жизнь моя стоила не дороже стрелянной гильзы.

Село пробуждалось, над крышами потянулись вверх тонкие струйки сизого дыма, ветер издалека донёс запах горевших поленьев и кизяка. Подали голос собаки, где-то на окраине встрепенулся и заголосил первый петух, своим то ли воплем, то ли криком давая знать, что наступило утро. Словно по команде, начали блеять овцы и бараны. Во дворах показались женские фигурки. В чёрной до пят одежде и такого же цвета платках, повязанных на головы на свой особый манер.

В центре аула был источник. Из нескольких домов вышли женщины с вёдрами и кувшинами и направились набрать воды. Но прежде чем уйти, они успевали поговорить минут десять-пятнадцать. Отдалённо был слышен смех молодых девушек и разговор женщин постарше. Очевидно, источник был единственным местом для общения. Возможно, где-то ещё находился небольшой магазин. Мужчины появлялись позже, в папахах, останавливались, здоровались или обнимались, закуривали. После по двое или даже по трое направлялись к какому-нибудь дому, очевидно, хозяин приглашал гостей пить чай.

 

Это если не позволяла погода. В летнее время чаепитие в садах и дворах могло затянуться за полночь. Появлялась стайка ребятни разного возраста. Старшие стояли отдельно, младшие – на почтительном расстоянии. У всех в руках были верёвки, длиной полтора-два метра. Я долго не мог понять: зачем верёвки нужны детям? Пока однажды не увидел, как один трёхлетний, может, чуть постарше малыш не набросил петлю на голову сорвавшемуся с привязи бычку. Ребёнок, упираясь изо всех своих детских силёнок, притащил бычка домой. Спустя некоторое время пришёл хозяин бычка, похвалил малыша за смекалку, заплатил какой-то выкуп и ушёл, забрав бычка, а в доме начались приготовления к празднику. На улице (было лето) во дворе расставлялись столы, резался барашек. Собирались гости, звучала музыка с обязательной лезгинкой и беспорядочной стрельбой в воздух из автоматов.

Сам виновник торжества сидел со взрослыми за одним столом, на зависть соседским мальчишкам, оседлавшим забор и втайне завидовавшим, что этому сопливому, а не им, так здорово удалось отличиться. Больше всех поступком сына гордился отец. Потому что сын в детском возрасте понял смысл жизни, как нужно зарабатывать деньги. Поэтому другому учиться незачем. И не у кого. Мужская часть селения зарабатывала на войне, другой работы ни в аулах, ни в городах не было. Вся экономика горной республики была построена на войне. Если войны не было, воевали между собой или грабили соседние сёла.

 

Время от времени в наушниках раздавался щелчок: «Всё ли у тебя благополучно?». Слово ««нормально» в лексиконе группы было категорически запрещено. Многократно было проверено – не успел сказать «нормально», как тут же выходило всё с точностью наоборот. Мнительность? Суеверие? У здоровых мужиков, имевших за спиной не один десяток разведывательных выходов. Но как есть, так есть. Я должен был щёлкнуть по микрофону два раза, а спустя несколько секунд ещё раз. Всё благополучно. Ждём.

 

У горцев была одна особенность, которую трудно принять или понять жителям европейской части России. Мужчин, мужей и сыновей их жёны и матери не провожали дальше калитки. Расставания были прохладными, без объятий и поцелуев. Точно такими же были и встречи. Горец, переступив калитку, бросал на землю сумку или рюкзак и, оставив в руках автомат, шёл в дом. Вещи приходила забирать жена или дети. Восторг выражался только стрельбой в воздух или лезгинкой. Только лезгинка и ничего кроме лезгинки. Были ещё песни, но заунывные, после которых думалось, уж пусть лучше будет лезгинка.

 

Изучая незнакомый мне мир через окно оптики, я ловил себя на мысли, что никогда не видел мужа и жену идущих рядом. Каждый шёл сам по себе. Мужчина чуть впереди. Я не видел, чтобы парень стоял и разговаривал с девушкой, не говоря уже о том, чтобыподарить ей цветы. В лучшем случае, при встрече, обронят пару слов на ходу, не останавливаясь и не оборачиваясь. За столами, будь то праздник или поминальная тризна, сидели только мужчины, женщины появлялись только чтобы убрать посуду или принести чай. Спиртного мне тоже увидеть не довелось.

Но при всём этом народ, не имевший до прихода советской власти своей письменности, сумел создать, сохранить и передать из поколения в поколение в устной форме закон воина. За много столетий, до того как японцы написали свой кодекс чести Бусидо. Но одно дело знать, другое дело исполнять. Исполнителей в моём окне познания мира я не увидел. Я не знал, когда и как отцы воспитывают своих детей. Однажды, перед штурмом горного села, находясь неподалёку, я видел, как мать заставляла своего сына что-то сделать. Тот, не обращая на её крики ни малейшего внимания, продолжал заниматься велосипедом, пытался натянуть цепь. После получаса воплей мать, швырнув полотенце, ушла в дом. Через некоторое время появился отец, женщина вышла и в сердцах стала ему что-то говорить. Выслушав, мужчина подозвал сына и что-то спросил. Подросток, опустив голову, переминался с ноги на ногу, втянув голову в плечи.

Не дождавшись ответа, мужчина отвесил сыну короткую хлёсткую затрещину, от которой мальчишка свалился на землю. Затем мужчина подобрал топор и несколькими ударами разрубил раму велосипеда. Спустя минуту, даже не отряхнув пыль с одежды, мальчишка, схватив вёдра, стремглав нёсся к источнику.

Дети получали воспитание, глядя на отношения между родителями. Главным был всегда отец. Главнее только отец отца, старик мог прилюдно отходить палкой или плетью своего сорокалетнего отпрыска. Женщины, всегда замкнутые и молчаливые, превращались в разъярённых волчиц, защищая свой дом. Когда «Вованы», ребята из внутренних войск, проводили зачистки аулов, вой стоял невообразимый. Мужская половина невозмутимо наблюдала за происходящим со стороны. Иногда дело доходило до стрельбы в воздух.

 

Из дома, за которым я вёл наблюдение, вышла старуха в чёрном одеянии, осторожно спускаясь по ступенькам крыльца, если так можно было назвать пристройку к дому. В одной руке она держала два ведра, другой придерживала платок на груди. Очевидно, это была мать боевика, на которого наше командование открыло охоту. И будущая вдова. Следом за женщиной выскочила девочка лет четырнадцати-пятнадцати в распахнутой куртке, голова была покрыта какой-то косынкой светлого цвета. Догнав старуху, она попыталась вырвать у неё ведра, та сопротивлялась, но наконец уступила и одно ведро вернула настойчивой внучке. Девочка, взяв старуху под руку, пошла с ней к калитке.

 

Я внимательно наблюдал за домом. Обычный дом из камня, коих тысячи в горных селениях, с гостеприимными хозяевами. Зайди туда товарищ майор, тебя встретят, не скажут «салам», а видя, что иноверец, приветствуют: «Здравствуй! Проходи, ваша, ваша – брат, садись ближе к огню». Напоят чаем, пока будут резать барашка, станут расспрашивать, как добрался, не сильно ли была утомительной дорога. Зайди, майор. Тебя там встретят, чтобы отрезать голову.

Я глянул на часы. Прошло четыре часа, ещё четыре, и меня положено сменить. Кто будет сменщиком – молчаливый, замкнутый Алмаз или весельчак Алабай, проще, Серёга Рыжий, я не знал. Знал только, что спустя восемь часов от постоянного наблюдения за предполагаемой целью, точнее, логовом врага, глаза начнут уставать, и вероятность успешного выстрела начнёт уменьшаться. Во дворе дома не было никаких скамеек, из сарая не доносилось блеянье овец или кудахтанье кур, хозяйства родители боевика не держали. Незачем. Наверное, сынок обеспечивал родителей продуктами и деньгами. Бандитизм – ремесло прибыльное, до поры до времени. Дальномер показывал: до крыльца девятьсот метров. Температуру воздуха и поправку на ветер подскажут боевые товарищи. Выстрел будет в грудную клетку. Скорая помощь, фельдшера и врачи исчезли с приходом к власти бандитов, не забыв прихватить и медикаменты. Раненому помощь оказать будет некому. Ранение будет смертельным, отца боевика не спасут. Значит, с большой вероятностью, завтра отец с сыном на кладбище встретятся в лучшем мире. Виноваты оба. Один – потому что так воспитал, другой – потому что выбрал путь грабежей и убийств. Извечная проблема взаимоотношений отцов и детей здесь приобрела свой оттенок, с цветом крови.

Имел ли я право рассуждать о взаимоотношениях отцов и детей? Безусловно. Меня воспитывал отец, кадровый офицер, полковник в отставке. Мать тоже военный врач, майор медицинской службы. Прослужила в санчасти и госпиталях военных городков, где отец проходил службу. До поступления в суворовское училище я поменял три школы, и поэтому никаких связей с бывшими одноклассниками не поддерживал. Не успевал подружиться. Из всей школьной жизни в памяти остался только момент первой линейки, когда меня и ещё два десятка первоклашек вывели на школьный двор. Дул промозглый, совсем не сентябрьский ветер, мы стояли в одинаковых белых рубашках с букетами цветов в руках. Родители прижимали своих чад к себе, пытаясь защитить от пронизывающего ветра. И мама тоже прижала меня, спрятав свои руки у меня на груди под букетом. Я не слышал, о чём говорил директор и почему все вокруг стали хлопать в ладоши, видел только, что рослый парень посадил себе на плечо девочку из моего класса и она стала звонить. Первый школьный звонок. Все эти ощущения новизны и торжественности давно стёрлись из моей памяти. Остались только материнские руки и их тепло, когда мама прижимала меня к себе. И больше в моей дальнейшей жизни такого тепла и нежности мне испытать не удалось. Да я и не пытался, потому что знал, что этому повториться невозможно. Я не был женат. Были знакомые женщины, без каких-либо обязательств.

Но сын у меня всё-таки был.

 

 

 

Чтобы прочитать в полном объёме все тексты,
опубликованные в журнале «Новая Литература» в октябре 2026 года,
оформите подписку или купите номер:

 

 

 

 

	Поделиться: