Разговор у костра

 

Основано на реальных событиях

 

	Поделиться:

 

 

 

Этот текст в полном объёме в журнале за октябрь 2026:

 

На чтение потребуется 4,5 часа | Цитата | Подписаться на журнал

 

18+

 

 

 

Переступив порог кабинета покойного мужа Надежды Леонидовны, я оказался во времени послевоенных лет СССР. Большую часть кабинета занимал массивный дубовый стол со множеством выдвижных ящиков, чернильным прибором. Большая лампа – абажур с зелёным стеклом – грибом нависала над зелёным сукном.

Одна стена кабинета была полностью заставлена полками с книгами от пола до потолка. Рядом – железная лестница. Большой кожаный диван и кресло возле стола, чуть отодвинутое и развёрнутое в направлении дивана. На стенах – никаких грамот и хвалебных писем. Только два портрета: мужчина в военном кителе ещё с ромбами в петлицах, строго смотревший из-за стекла, и молодая, красивая женщина в белой блузке, с большим букетом в руках. В углу стояла старинная, ещё на лампах, радиола. Показалось, что шкала радиолы тускло светилась. Оконные проёмы были завешены плотными серыми гардинами, из-под которых виднелся нежный белый тюль. Пока Вика помогала бабушке застилать диван, я подошёл к полкам с книгами. Полное собрание сочинений Ленина и Сталина. У Вики тот ещё был дедушка. В основном среди книг преобладала техническая литература. Но также я увидел Достоевского, Толстого, Чехова, Мопассана и моего любимого Лескова. Было видно, что книги периодически доставались c полок.

Постель была готова. Напоследок Надежда Леонидовна принесла поднос, на котором стояли графин и стакан. Графин был накрыт салфеткой с вышивкой.

– Компот из сухофруктов и две дольки лимона для вкуса. Спокойной ночи. Наши гости, которым привелось ночевать в этом кабинете, говорили, что здесь необычайно хорошо спится.

 

Диван, приняв тяжесть моего тела, недовольно заскрипел своими пружинами и, поворчав несколько секунд, затих. Когда я уже собирался заснуть, в комнату в шлепанцах, укутавшись одеялом, тихонько прокралась Вика.

– Спишь?

– Не знаю. Кстати, телефон, который стоит на столе – не музейный экспонат?

– Нет. Представь себе, даже работает.

– Позвонить можно?

– Диктуй, наберу.

– Я продиктовал номер соседки и, перебросив одеяло на манер римского патриция, подошёл к столу.

На том конце провода отозвался недовольный, сонный Ленкин голос.

– Сергей? Что-то случилось, ты ещё в Питере?

– Привет, извини, если разбудил. Меня ещё пару дней не будет дома, попроси Настю за кошкой посмотреть. Если корм на исходе, пусть купит, деньги знаешь, где лежат.

– Не переживай за кошку, лучше за Настьку свою переживай, одиннадцатый час, а её, лахудры, ещё дома нет. Оттреплю за косы, пусть только появится. Ну раз есть возможность позвонить, значит ты не на войне, и это хорошая новость. Возвращайся, мы тебя ждём.

Я положил тяжёлую трубку на рычаги телефона и побрёл к дивану. Bновь зазвучала мелодия недовольных пружин.

– У тебя есть кошка?

– Нет, y соседской девочки, но ей мама не разрешает держать в квартире животных, и поэтому кошка у меня на пансионе.

– А соседка молодая, она замужем?

– Тридцать семь лет, вдова, жена моего погибшего товарища. Так что Настька и моя дочь немножко тоже.

– Мне послышалось в разговоре слово «война».

– Совсем не то, из-за чего стоит переживать. Война с уроками, война у меня на работе с начальством, с подчинёнными и так далее.

– А что случилось с её мужем?

– Он погиб. Может, хватит обо мне? Расскажи о себе. Где ты работаешь, или учишься, или на содержании у своей бабушки?

 

Вика закончила университет с красным дипломом, ей предложили должность преподавателя на кафедре, но ушлые студенты не хотели воспринимать вчерашнюю студентку в качестве препода и вечно над ней подтрунивали. Вике пришлось уйти лаборантом, но декан сказал, что лаборантов хватает. В этом месяце Вика должна сдать дела и вернуться к преподавательской работе. Она продолжала говорить, иногда срываясь. Говорила громко, но после моих предупреждений о спящей за стеной бабушке переходила на шёпот.

На меня накатила волна блаженства и спокойствия. Вика рассказывала мне о неведомом для меня мире, мире, где нет выстрелов, смерти и крови, мире, в котором самой большой проблемой была забытая в метро косметичка с ещё ни разу не использованной тушью для век и помадой или опоздание на работу. Я услышал смешные истории о её коллегах и подругах, некоторые уже были замужем, другие мечтали развестись. Те, что были в поисках, не слушали вторых, считая их неудачницами. О поездках на дачу, которую однажды чуть не сожгли Викины друзья, а ещё хитрые коммерсанты хотели купить за копейки, но мудрые соседи, быстро смекнувшие, в чём дело, расстроили сделку, отговорив бабушку от этого опрометчивого шага.

 

– Я долго наблюдала за тобой в музее и поняла, что ты туда зашёл, чтобы не мёрзнуть на набережной, просто скоротать время. И ходил разглядывал экспонаты без всякого интереса. Твоё внимание привлекла только миниатюра монгольского воина, и ты её рассматривал столько же времени, сколько всё остальное вместе. И ещё, за целый день ты улыбнулся один раз, когда бабуля донимала тебя вопросами. Ты всегда такой?

– Был очень суматошный день. Знакомство с очень красивой девушкой, театр, знакомство с твоей очаровательной бабушкой, экскурсия во времена СССР на диване и много чего другого.

– Ты действительно считаешь меня красивой? Я уродина и толстая!

– Толстая? Откуда у мухи жир?

Здесь я не выдержал и рассмеялся.

– Наконец-то, слава богу, я услышала твой смех.

Она продолжала говорить, её голос меня убаюкивал, и, не в силах противостоять силе сна, я смежил веки. Я проснулся оттого, что у меня затекло правое предплечье. Окончательно проснувшись, я увидел утренний свет, пытавшийся пробиться сквозь плотный слой гардин, и лежавшую на моей руке голову Вики. Она была yкутана своим одеялом, словно коконом, и, поджав ноги, насколько позволяло пространство, съёжилась на краю дивана.

 

Я лежал, боясь пошевелиться, чтобы не потревожить, нет, не Вику. Ей рано или поздно всё равно придётся вставать. Я боялся спугнуть новое, неизведанное мною чувство спокойствия, душевного умиротворения. Я не был пуританином, к сожалению или к счастью. Сейчас поздно об этом судить. Мне доводилось встречаться с женщинами, ночевать у них или в гостиницах, при этом я никогда не приглашал их к себе домой, ссылаясь на наспех выдуманные причины. Но кроме грусти, досады, с оттенком печали и разочарования, я не испытывал. Иногда я страстно желал скорейшего наступления утра. С этой девушкой или женщиной у меня ничего не было этой ночью, более того, не было даже помыслов. Завтра или, точнее, уже сегодня, я соберусь, попрощаюсь с ней и её гостеприимной бабушкой и, шагнув за порог их подъезда, навсегда исчезну в водовороте городa.

Но сейчас я впервые в жизни поймал себя на мысли, что не хочу, чтобы это утро заканчивалось. Мне хотелось, чтобы эта ночь продолжалась вечно. Я хотел и дальше ощущать прикосновение Вики, её дыханиe, пьянящий и волнующий аромат её волос.

Мне было хорошо, мне было спокойно, и такого спокойствия я не испытывал никогда. Казалось, весь мир исчез, погрузился во мрак своих бесконечных страстей, и осталась большая комната с диваном, на котором хватaло места только для двоих. И меня совершенно не интересовало, что происходило за пределами этой комнаты.

 

Подала голос старая радиола. Очевидно, дедушка Вики не относился к советским людям, свято верившим в то, что «газета писала», и черпал информацию о событиях в мире и своей стране из различных источников.

В советское время это были зарубежные радиостанции, называемые «вражескими голосами». Скорее всего, после кончины дедушки к радиоле никто не прикасался, и она оставалась настроенной на прежнюю волну, которую слушал её владелец. Тускло светилась панель со шкалой настроек, и тихо зазвучал саксофон. Я не мог встать, не потревожив Вику, и слушал мелодию, разгонявшую тишину кабинета. Осторожно освободив руку из-под головы Вики, я вновь провалился в сон.

 

Разбудила меня Вика. Гардины были безжалостно и перехвачены золотистой материей . Сквозь тюль пробивалась унылая серость старых питерских дворов.

– Доброе утро! Бабушка ждёт к завтраку. Вставай!

Пока я одевался, Вика с неподдельным интересом меня рассматривала.

– А откуда эти шрамы? Я понимаю, что шрамы украшают мужчин, но не настолько. Имею в виду количество.

– Издержки бывшей профессии.

– Бывшей?

Я соврал, но, впрочем, когда-нибудь она станет бывшей. Если, конечно, повезёт, если доживу. Неизвестно, чего я боялся больше – словить свою пулю, которую не слышно, или выйти на пенсию и не знать, что делать дальше. Таких примеров в моей жизни не было.

 

Бабушка разливала кофе по чашкам из большого фарфорового кофейника, на столе стоял сыр, масло, молоко в специальной молочнице, тоже фарфоровой, ваза с сахаром и знаменитые ленинградские булки, вкус которых я помнил ещё со времён учёбы в военном училище. Изменились времена, социализм рухнул, уступив место буржуазному строю, но рецепт приготовления в булочных, ставших из ленинградских питерскими, не изменился.

– Сергей, Вика не ест, а вот для вас я специально сварила яйца «в мешочек», знаете, как они готовятся?

– Слышал, но пробовать не приходилось.

– Непременно попробуйте, с сухариками. Кстати, сегодня в нашей квартире случилось чудо. Да, именно чудо. Заработала старая радиола, молчавшая до этого почти десять лет.

Вика рассмеялась.

– Бабуль, к нам настойчиво стучится деменция. Месяц назад у нас гостили твои родственники из Луги, и Коля, мой троюродный, вытащил из радиолы почерневшую лампу, купил новую и передал мне, сказал поставить на то место, где она стояла. И дедушкина радиола ожила. Никакого чуда, только мастерство Kоли и, слава богу, что такие древние лампы ещё продаются на рынках.

 

Надежда Леонидовна, закончив пить кофе, коснулась салфеткой уголков рта.

– У меня к вам будет просьба одна, но огромная. Сейчас я вспоминаю, что об этом даже не просила свою дочь и зятя. Может быть, всё сложилось бы иначе.

Вика металась по комнатам, открывая дверцы шкафов в поисках, что ей сегодня надеть.

– Я не стану просить вас присмотреть за Викой, она уже взрослая, состоявшаяся женщина, тем более что вы с ней знакомы менее суток, сама справится. Меня удивил только один момент: вы единственный мужчина в её жизни, которого она решила познакомить со мной. И привела в наш дом. Нет, мужчины, конечно, бывали в нашей квартире, однокурсники, коллеги. Дни рождения, праздники, торжества по случаю каких-то событий или дат, но это другое. Но вот так, познакомиться с мужчиной и пригласить его в наш дом, – Надежда Леонидовна удивлённо покачала головой, – такого случая не было. Чем я, признаться, весьма удивлена. Сергей, моя жизнь близится к своему логическому завершению. Слава богу, я сохранила память и рассудок. Возможно, я не смогу отличить мошенника, афериста, просто проходимца, в конце концов, от порядочного человека. Но отличить военного, кадрового офицера от гражданского, тут уж извините. Вы пропитаны духом войны. Tакое чувство, что вы только что вышли из боя, и война вас ждёт. И вы не можете без неё. Только не пытайтесь меня убедить, что я неправа.

 

Я слушал, разглядывая фарфоровые чашки и блюдца. Bсё здесь было с каким-то невиданным для меня изыском. Скатерть с бахромой, салфетница с торчавшими из неё бумажными салфетками. Под кофейником, молочницей и каждым блюдцем лежали салфетки из белоснежной ткани с причудливым вышитым узором. В углу кухни рядом с холодильником стояли огромные часы в коричневом деревянном футляре и c размеренным ходом стрелок. Механизм приводился в действие гирями, висевшими на серебристых цепях.

 

– О чём же вы хотели меня попросить, Надежда Леонидовна? – спросил я, прерывая затянувшуюся паузу.

– Только об одном. Уцелей, насколько это возможно.

Я встретился с ней взглядом: cухонькое морщинистое лицо, седые волосы, собранные назад и поддерживаемые всё тем же костяным гребнем, пытливый взгляд чуть поблекших голубых глаз.

– Я постараюсь, Надежда Леонидовна, насколько это будет возможно.

– Я готова! – В дверях стояла Вика в светло-серой куртке с капюшоном.

– Бабуль, я провожу Серёжу, затем в институт и к ужину постараюсь быть. Что купить, я знаю. Целую!

 

Мы неспешно дошли до автобусной остановки.

– Сейчас будет твой автобус.

Я предполагал, что Вика постарается всунуть в карман моей куртки листок с номером телефона, который я, скомкав, выброшу при первом же удобном случае. Поставив точку в наших отношениях, которые не имели права на продолжение.

– У меня к тебе две просьбы. Можно?

Я кивнул головой. Просьбы увеличивались: у бабули одна, у Вики уже две. Хорошо, что семья маленькая.

– Ты ночью стонал и скрипел зубами, затем поднялся и сел на диване, после лёг и тяжело дышал. Я поначалу испугалась, но затем, преодолев страх и стыд, я легла с тобой рядом, прижалась носом к твоей шее, и ты успокоился. Ты спал, я слушала твоё дыхание, становившееся ровным. – Вика зажмурилась. – Ты не представляешь, как мне стало хорошо и спокойно. Серёжа, я была счастлива.

 

У меня были проблемы со сном, если я спал в замкнутом пространстве. Hа боевых же выходах, если была свободная минута для сна, спал как убитый.

 

– А, когда увидела отметки на твоей груди и левом плече, всё сложилось. Первая просьба – останься, пожалуйста, жив. Я хочу засыпать и просыпаться с тобой на старом скрипучем дедушкином диване. Мне ни с кем так хорошо и спокойно не было, я не чувствовала себя такой нужной. Конечно, были мужчины, точнее, один, но сейчас я понимаю, что это всё не то.

– Какая вторая просьба?

– Ты ещё на первую не ответил.

– Обещаю быть максимально осторожным и беречь свою жизнь не в ущерб остальным. Так пойдёт?

– Вторая: запомни, пожалуйста, мой номер телефона. Он очень простой. Сто семьдесят шесть тридцать ноль четыре. Я хотела написать тебе его на листке, но подумала, что листок может потеряться, порваться, а скорее всего, его ожидала более печальная участь – быть выброшенным из окна поезда «Санкт Петербург – Москва». И лежал бы себе тихонько бедный листочек где-нибудь в железнодорожной посадке, а дура Вика ждала бы звонка... Повтори, пожалуйста номер.

Я повиновался.

– Ещё раз повтори.

– Вика, может, хватит?

– Нет, повтори.

Пришлось подчиниться. Мы стояли обнявшись, не обращая внимания на прохожих, будущих пассажиров автобуса, ожидавших на остановке.

 

Когда-то очень давно, летом, я стоял, ожидая автобуса на Будапештской, боясь разомкнуть руки, потому что понимал, что больше никогда не увижу эту женщину. И никогда, ни с кем я не смогу испытать глубину тех чувств, которые она подарила мне с самой первой встречи в Екатерининском парке. В моей жизни было не так уж много женщин, но именно эта, точнее, воспоминание о ней, вставало непреодолимой стеной между мной и дамой, с которой я пытался создать что-то серьёзное. Воспоминания всегда брали верх над реальностью, и всё быстро заканчивалось.

Я полагал, что так будет и в этот раз. Возможно. Если бы не эта ночь в дедушкином кабинете. И второй раз в жизни мне не захотелось расставаться.

 

 

 

Чтобы прочитать в полном объёме все тексты,
опубликованные в журнале «Новая Литература» в октябре 2026 года,
оформите подписку или купите номер:

 

 

 

 

	Поделиться: