Пятое время года

– А, Андрей! Правильно сделал, что зашел. Я поставил тебе тройку по алгебре, дружок. – говорил его старый учитель, Михаил Юрьевич. Туманные дымчатые очертания классной доски с формулами вырисовывались за ним. – Ты мне никогда не нравился. Я поставил тебе «тройку», хотя ты знал далеко не хуже всех в этом классе, полном кретинов. Помнишь? И средний балл твоего аттестата резко покатился вниз. Конечно, из-за него твое будущее не такое радужное, как хочется. Просто ты выделялся. Ты помнишь? – лицо, уже старое, с морщинами-дорожками, приблизилось. Беззубый рот криво дергался. – Разбей меня... Ты помнишь? Разбей! Раз...

– Адрианы, это я, Сергей! – возбужденно шептало следующее отражение. Зеркало было с волнистыми краями, изгибающимися, как диаграмма. Две свечки проливали свой тусклый свет на бледное лицо непонятно как снова ставшего нормальным Сергея. – Ты помнишь Светку, рыжую неформалку? Мы вместе за ней ухаживали. Только ты и я. Нет, на самом деле только я. А ведь ты любил ее... – словно сожалея, взмахнул рукой Сергей и рассмеялся коротким «кхе-кхе». – И знаешь, я подпоил ее пивом и сделал это!

Отражение неприлично дернулось, высунув язык, будто поддразнивая.

– Да, это сделал я. Я был первым, а ты так и не попробовал ее. Как она целовалась, это не передаваемо! – Сергей округлил глаза. – О? Я тебе что-то не то сказал? Тогда ни в коем случае не разбивай меня, давай просто поболтаем про нее, как она это делала. Я с трудом отстирал простынки, она ведь была ребенком до меня! – кричало отражение. Темное и тягучее начало вытекать прямо из под верхней рамы, заливая зеркало. Лицо скрылось под полупрозрачной пеленой, и Андрей еще видел мерзкую, гадкую усмешку, какой никогда не смеялся его друг. – Давай, лизни это. Ты мне ведь не веришь? Это все ее! Здесь все говорят правду!

Андрей прислонился к стене и пошарил по груди в поисках кармана с пачкой сигарет. Курить хотелось до безумия – голова трещала и гудела, как набитый пчелами улей. Куртка осталась на улице, а сигареты то ли у Жени, то ли у Сергея на хранении. Рука коснулась желтого билета и шальная мысль на миг посетила его. Плюнуть на все?

Вытерев по-прежнему кровоточащий нос рукавом рубашки, Андрей двинулся дальше. Нетушки.

– Я рассказал твоей соседке, что это ты разбил ее окно в спальне футбольным мячом. Помнишь?

Был неприятный разговор.

– Я не пришла на свидание. В марте этого года. И мы с подружками здорово оттянулись, наблюдая за твоей общипанной физиономией и вялыми цветами, которые ты взял или по-дешевке у грузинов, или у памятника Ленину, или на кладбище! Помнишь?

Не беда. Мелковато.

– Я очень даже сознательно смылся, когда мы попали в переделку с заречанскими ребятами. Они тебя здорово отлупцевали. Помнишь?

Сломали ребро и ухо три недели забинтованным красовалось. Больно...

– Я украл у тебя книжку, приятель. Ценную, с автографом. А потом убедил тебя, что ты просто разиня и потерял ее. Томик Горького с пожеланием творческих взлетов. Помнишь?

Подарок деда. Так вот как...

– Я изрезал твою кожанку лезвием бритвы в раздевалке. Ты избил пацана из другой группы, но это был я. Помнишь?

– Спала с твоим другом. Сережка был хорош и ласков. Тебе больно? Что с твоим лицом? Ты плачешь? Тебе одиноко? Грустно? Больно? Тогда... Помнишь?

Больно...

Десятки лиц. Десятки шипящих, как змеи «Помнишь». Еще и еще.

Нечто выделелось из общей массы. Кривое, словно с обкусанными краями зеркало. Он сам в отражении – страшный, с кровавой бородой и усами. Руки измазаны, рукава рубашки грязные. Лицо неестественно белое, с темными мешками под глазами, но живое, настоящее. Вот кто меня достал больше всех, мелькнуло. Закрыв глаза, Андрей устало опустил молоток на зеркальную поверхность. Осколки посыпались на пол, весело звеня и открывая дверь. Не мешкая, Андрей дернул ручку и ввалился в проем, прочесав спиной гладкое деревянное полотно.

Он обнаружил себя в по-больничному длинном и узком полутемном коридоре: откуда и пришел, словно и не было друзей, прикидывающихся врагами и врагов, прикидывающихся друзьями. Главный преступник он сам, подтверждение. Согласен на сто.

Андрей мотнул головой и красный туман перед глазами рассеялся. Впереди по три двери с каждой стороны. Две левые закрыты – следовательно, ребята еще там. Он решительно направился к последней слева полуоткрытой двери, но остановился. Он вернулся назад и подпрыгнул, разбил молотком керосиновую лампу, повинуясь скорее слепой ненависти к устроителю увеселительного карнавала, чем желанию дать друзьям знак, что все пока хорошо. А после он вошел в последнюю дверь и яркий свет ослепил его.