В моём погребе кто-то живёт

Я подметал тротуар перед нашим крыльцом, сгребал в кучу мелкий сор: бумажки, веточки, побуревшие ежики каштанов и ярко-желтые листья. И думал о том, как все изменилось. Моя жизнь была пустой и дождливой, но Лу превратила ее в радугу, отразившись в каждом мгновении, как небо отражается в каждой капле росы. Мертвый мир ожил и наполнился смыслом.

Вот, тускло-зеленым светлячком блеснул на тротуаре бутылочный осколок... рыжей белочкой прошуршал по мостовой опавший лист... стайка солнечных мотыльков вспорхнула с облетающей березы и опустилась на крышу соседнего дома. Мне казалось, что Лу стоит рядом и широко открытыми глазами смотрит на осень.

Даже Анна-Мари проснулась сегодня посвежевшей, словно умылась холодным золотом октябрьского рассвета. «Какое это счастье, когда с утра ничего не болит», – сказала она, и отблески ее счастья заплясали по чисто выбеленным стенам.

Наш тихий дом словно проснулся. Жена суетилась, смахивала пыль со шкафов, протирала кафель на кухне. «Господи, как я все запустила! Ничего самое трудное позади, я чувствую, теперь будет легче.... Надо уже покупать детские вещи... Алекс, съездим сегодня в магазин?» «Да-да... Только докрашу окно в подвале и сразу поедем. Собирайся пока...»

Я отнес метлу в сарай и спустился к Лу. Без слов обнял ее... И время остановилось, стрелки часов увязли в нем, как в липкой смоле.

Милая... ничего у меня нет, кроме тебя. Неправда, – говорили ее смеющиеся глаза. – У тебя есть твоя жизнь.

Я не услышал шагов на лестнице, не успел вскочить и хотя бы попытаться заслонить собой Лу. Хотя бесполезно, Анна-Мари все равно увидела бы.

Я даже не успел подумать, что она сделает, не успел понять, что произошло. Но, уже в следующее мгновение – понял.

«О боже, Алекс! – моя жена смотрела на Лу в упор. – Откуда здесь эти тряпки? Я выброшу... Все приведу в порядок, дай мне пару дней. А сейчас поедем?»

Она еще что-то спрашивала – я не слышал – потом ушла. И я остался... с Лу? Нет, один.

– Тебя нет, – сказал я и испугался звука собственного голоса. Это так странно – говорить вслух в пустом помещении. – Ты моя галлюцинация, вроде чеховского черного монаха. Вероятно, я болен, но мне почему-то наплевать.

– Разве я похожа на черного монаха? – удивилась Лу.

Я взглянул на нее и покачал головой. Она была похожа на фею из очень доброй сказки. Из забытой сказки далекого детства, когда принцы и принцессы бродили среди нас, переодетые странниками и нищенками.

Я видел, что Лу – живая, что стоит только протянуть руку, чтобы дотронуться до нее, ощутить мягкое тепло ее тела. Но, я уже понял, что ничего не будет, ни ночного поезда в никуда, ни прогулок по городу самоцветов, ни дома на краю земли. Можно поверить в иллюзию, но нельзя переселиться в нее навсегда.

А будет – поздняя осень, переходящая в зиму, детский плач по ночам, бессонница, пустые вечера и отупляющая усталость. Но ты не бойся, Лу, я не сломаюсь, выдержу. Я сильный. Уж если смог выдумать тебя, то, значит, и жизнь себе сумею придумать такую, как нужно.

– Мне уйти? – спросила Лу, снова превращаясь в маленькую бродяжку

– Или все-таки впустишь меня в свой дом?

– Что ж, пойдем.

На ней снова было бесформенное пальто, а за плечами – грязная котомка. Синий китайский халат и бруски малахита остались лежать на полу осколками разноцветного витража.

Я медленно поднялся на первый этаж и остановился на пороге гостиной, поникший и виноватый. Но жена улыбнулась мне так, как будто я преподнес ей букет цветов.

А Лу вдруг пропала, растаяла в воздухе легкой струйкой тепла, рассыпалась солнечным светом. И мы с Анной-Мари, встав на колени, собирали его, как монетки с пола. А потом, смеясь, ловили сачком, точно ярких тропических бабочек.