В моём погребе кто-то живёт

Счастье бывает разным. Бывает, как глоток горячего вина в рождественскую ночь, обжигающим и терпким. Или как беззаботная птичка-колибри, порхающая с цветка на цветок. А бывает, как монетка, которую стыдливо прячут в ладонях от чужих глаз. Опасаются, что другие украдут ее, отнимут или осудят.

Я скрывал Лу ото всех не потому, что боялся осуждения. Если бы не чужой ребенок, которого носила моя жена, не живой комочек света, такой уязвимый и слабый... я бы взял мою любимую и сбежал с ней в заколдованный город Идар-Оберштайн. Туда, где камни растут в земле, наливаясь ее соками и разгораясь в темноте невиданными красками. Мы ходили бы в церковь на скале, где бледно-желтый песчаник сочится целебной водой. А по вечерам гуляли бы по улицам, скользким от белого света фонарей, среди лотков, выставленных перед дверями ювелирных магазинов. А на лотках – малахит, яшма, аметист, сердолик, лазурит, агат, горный хрусталь... Камни яркие, отшлифованные, оправленные в мельхиор и серебро, но давно утратившие свою волшебную силу.

Нет, Лу, прочь! Прочь из этого мира, где на каждом углу продают то, что нельзя продавать за деньги: самоцветы, любовь, совесть, жизнь. Сядем в поезд и будем ехать долго-долго, сквозь темноту и летящие навстречу огни, пока не приедем на самый край земли.

– Она родит, и мы уедем прочь отсюда... все равно куда. Куда-нибудь, где нас никто не знает. Оставлю ей дом, пусть живет здесь, сколько хочет... мне ничего не нужно.

Мы с Лу лежим, обнявшись, на старом тряпье, и нам тепло и уютно, как на мягкой перине.

– Ты хочешь бросить жену и ребенка? – грустно удивляется Лу.

Я зарываюсь лицом в ее волосы, благоухающие свежим сливочным маслом и мягким деревом. Запахи моего детства.

– Я не люблю ее. А ребенок не мой.

– Ты устал, Алекс.

Чуть заметно киваю и еще крепче прижимаю ее к себе. Конечно, устал. Лгать прикосновениями и взглядами, удерживать готовые сорваться с языка слова нелюбви, изображать близость и доверие, которых нет.

– Она меня использует. Меня всегда использовали, но никто по-настоящему не любил. Я ей нужен... сейчас... а когда не буду нужен, она уйдет. И ребенка своего заберет. И я опять останусь один.

– А вот это уже страх.

Лу видит мои страхи, она знает обо мне все, а я о ней – ничего. Говорят, что в женщине должна быть какая-то тайна, загадка, неотвеченный вопрос. Иногда Лу кажется мне мудрее египетского сфинкса. Она не рассказывает о себе, а я и не хочу слушать. Может быть, в ее прошлом было что-то темное, жестокое, болезненное. Порой я вижу на дне ее зеленых глаз грусть – тягучую и густую, как патока. Порой уголки по-детски пухлых губ опускаются, а роскошные огненные волосы тускнеют, словно посыпанные серебряным пеплом воспоминаний.

Что ж, мне тоже есть о чем вспомнить и чего устыдиться. Меня тошнит от собственной нерешительности и трусости, унизительной неспособности сделать выбор. Я еще полежу немного рядом с Лу, а потом поднимусь наверх и буду виновато прятать глаза от ничего не подозревающей жены. Анна-Мари верит в мою... любовь? Нет, в любовь она, пожалуй, не верит, не такой искусный я притворщик. Но она не сомневается в моей порядочности. Ведь я, как примерный семьянин, каждый вечер провожу дома. Откуда ей знать, что в моем погребе кто-то живет?