Золотая формула, или Приключения профессора Старосельского

	Поделиться:

 

 

 

Этот текст в полном объёме в журнале за январь 2026:

 

На чтение потребуется 7 часов | Цитата | Подписаться на журнал

 

18+

 

 

 

Утром в понедельник в парикмахерской у Покровских Ворот мастер, молоденькая девчонка с сумасшедшими глазами, окончив стрижку, предложила мне «подправить» брови.

Парикмахерская была малюсенькая: всего четыре кресла. В одном из них, по шею укутанная в белую простыню, с царственным видом восседала очень красивая дама средних лет. У неё была высокая, пышная причёска, вроде тех, коими славились кинозвёзды в середине прошлого столетия. Взбитые волосы, издали похожие на золотую корону, обрамляли нежный лик незнакомки.

Скосив глаза, я незаметно наблюдал за ней. Она ещё могла нравиться. Даже мужчинам моего возраста.

Спустя несколько минут, после того как ей вымыли голову, я ещё раз посмотрел в сторону женщины. Сначала я подумал, что её подменили. Яркая соблазнительная красавица исчезла. Мне показалось, что её место занял мужчина. Шикарная куафюра, набрав влаги, облепила череп сурового нордического типа. Нос вытянулся и посинел. Ей бы очень пошли аршинные усы и рогатая каска кайзера Вильгельма, подумал я. Вот так женишься, а через день, когда поймёшь, на ком женился, пойдёшь и удавишься на первой же попавшейся осине.

– Так подправлять или нет? – повторила парикмахерша. Она переминалась с ноги на ногу и угрожающе щёлкала ножницами.

Я перевёл взгляд на своё отражение.

– Я что, похож на Брежнева?

Девица пожала плечами. Я заметил, что она жуёт резинку. Я повернул голову сначала направо, потом налево, самым внимательным образом изучая себя в зеркале. Хорошие брови, в меру густые и ровные.

И тут я подумал, когда это ещё мне предложат такую экзотическую услугу – подправление бровей. Вряд ли у них там, на Лубянке, во множестве водятся мастера по бровям.

– Валяйте, подправляйте, черт с ва… я хотел сказать, с ними!

 

 

*   *   *

 

…В Институт я не поехал. Лекций у меня не было. А в лаборатории и без меня знают, что делать. Я около часа с мечтательным видом бродил по бульварам, потом зашёл в бар выпить кофе и выкурить сигарету.

Раньше в этом баре помещалась молочная лавка, я это хорошо помнил, потому что не раз мальчишкой покупал здесь кефир и сметану.

Я сидел за столиком у окошка и смотрел на унылую улицу, которую знал с детства. Я посмотрел на часы. До визита на Лубянку оставалось ещё много времени.

Я набрал номер Лены.

…Её приезд ничего не прояснил. Звонок полковника из органов удивил её не меньше, чем меня. По крайней мере, так она мне сказала.

– Ты всегда так много пьёшь? – спросила она.

Я скривил губы. Столь резкий переход покоробил меня. Я не люблю, когда стесняют мою свободу: напиваться где, когда и с кем угодно я считаю своим неотъемлемым правом, завоёванным в борьбе с… впрочем, чёрт его знает, в борьбе с кем и с чем. Может, с самим собой.

Я вспомнил бордовый ковёр, в котором тонут ноги, богатую спальню, напоминающую покои парижского буржуа, рыжебородого крестоносца и золочёный телефонный аппарат.

– Что это за квартирка у тебя такая?

– Какая – такая?..

– Необычная.

– Это служебная квартира директора музея. Он обставил её в соответствии со своими несколько старомодными вкусами. Кстати, в квартире нет ни одной антикварной или музейной вещи. Всё это копии или подделки, от которых музеи всего мира вынуждены постоянно избавляться. Некоторые экспонаты перекочевали из запасников музея в эту квартиру.

– Вот как. И кем же он тебе приходится, этот директор? – с внезапной ревностью спросил я.

Лена наклонила голову и улыбнулась.

– Директор музея – мой отец. Многие вещи он изготовил собственными руками, например, рыцаря выковал, когда был ещё студентом истфака.

– А бороду? – я усмехнулся. – Бороду похитил у Фридриха Барбароссы?

Лена ничего не ответила. Она сидела напротив меня и, сосредоточенно морща лоб, потягивала коктейль. Как она была хороша!.. От желания у меня закружилась голова. Я протянул руку и дотронулся до её щеки.

Решение пришло внезапно.

– Ну, их всех к чёрту!

 

 

*   *   *

 

…Названивали на мобильник и на домашний. Номера не определялись. Видимо, беспокоились на Лубянке. Шиш им, а не Старосельский, времена теперь не те. Приеду, когда пожелаю.

Наконец прорвался Мишка.

– Ты где?

– А ты где?

– На пути в больницу. В психиатрическую… – Мишка замолчал.

Молчал и я. Если он сам себя, без чьей-либо вежливой подсказки, решил уложить в сумасшедший дом, честь ему и хвала.

К слову сказать, знавал я одного несгибаемого борца с собственными слабостями, учителя математики, тяжелейшего алкоголика, который раз в полгода собирал остатки изношенной воли и ехал в Кащенко сдаваться на милость нашей прославленной отечественной психиатрии.

И всё же Мишка не таков. Сам он туда ни за что не поедет. Даже за деньги.

– Какого чёрта ты молчишь? – услышал я.

– Я не молчу. Это ты молчишь.

– Ты не находишь это странным?

– Что – странным?..

Нет, за один только этот разговор нас обоих стоило бы упечь в сумасшедший дом!

– Дурак! Повторяю, тебе не кажется странным, что я, не успев сытно пообедать, барабаню в психушку?

– Нет, не кажется.

– Соловей…

У меня ёкнуло сердце.

– Ну?..

– Кажется, наш Соловей опять спятил. Подробностей не знаю. Отвезли вчера.

– Куда?

– На Потешную, в психушку…

– Выезжаю…

– Только тебя там не хватало! Я пока поеду один, изучу обстановку...

– Ты знаешь, как в былые времена поступали с гонцом, принёсшим дурную весть?

Мишка ответил не сразу.

– Знаю, – услышал я, – с него, с живого, сдирали шкуру.

Я кладу трубку и смотрю на Лену.

– А кто он, этот твой Соловей? – спрашивает она.

– Главное, он мой друг, – отвечаю. – Соловей – это прозвище известного писателя Петра Соловьёва. Первый раз слышишь?.. Неудивительно – он известен лишь в широких кругах любителей любовных романов.

Я постепенно знакомлю Лену со своими друзьями. Делаю я это заочно, используя рассказы и забавные истории из их жизни. Как всякий уважающий себя рассказчик, я орнаментирую эти истории вымышленными деталями. То есть, безбожно вру. Такую дальновидную форму знакомства я ввёл в обиход с тех пор, как перестал питать иллюзии относительно своей и их порядочности. Я придерживаюсь той теории, что чем дальше находится друг дома от предмета твоего перманентного обожания, тем покойней будет твой сон.

– Как все мы, он немного сумасшедший, – продолжаю я. – Кстати, ему не впервой быть пациентом психиатрической лечебницы. Лет десять назад он очутился там после автомобильной аварии. Был гололёд, и Петька не справился с управлением. Врезался ночью спьяну на своём БМВ в фонарный столб. Он ударился головой о лобовое стекло, схлопотал гематому, его оперировали, а затем, похоже, с намерением окончательно затуманить мозги, на месяц упрятали в известную всем диссидентам психбольницу.

Рассказываю, что Мишка тогда на горных лыжах утюжил склоны Приэльбрусья, и я поехал к Петьке один. Очередная жена Петьки, ненатурально рыдая, подробно объяснила мне, как его найти. Я всё записал, но, когда прибыл на место, выяснилось, что записочку-то я потерял. Был вечер, и было безлюдно. Спросить было не у кого. Мобильник я по рассеянности оставил дома. Ругая себя на чём свет стоит, я отправился на поиски справочного бюро.

Мела метель, и уже через минуту я заплутал, словно всё происходило не в столице, а в Беловежской пуще. Было морозно: у меня от холода зуб на зуб не попадал. Наконец я увидел какой-то мрачный пятиэтажный корпус, весь в бушующих волнах снега, и со всех ног ринулся к нему.

В подъезде было темно. Мне показалось – темнее, чем на улице. И ни души! Я привалился спиной к раскалённой батарее и стал ждать. Наконец появилась миловидная девушка в бушлате, накинутом на белый халат.

Девушка была любезна и словоохотлива. Оказалось, я забрёл бог знает куда. И она принялась подробно объяснять, как мне найти этот треклятый информационный пункт. Не полагаясь на память и вконец промерзшие мозги, я решил всё записать. Достал блокнот и ручку. Начал записывать. Девушка попрощалась и убежала.

Я уже писал последнее слово, когда ручка вдруг выскользнула и упала на пол. По звуку я понял, что от удара она рассыпалась. Ручку было жаль. Она была дорогая и безотказная. Чертыхаясь, я присел на корточки и принялся шарить руками по грязному и мокрому полу. Нашёл части корпуса, два колечка, стержень. А вот пружинку… В этот момент бухнула дверь, и в подъезд ввалился огромный человек в халате, по виду санитар, но не рядовой, а самый главный из санитаров.

Он остановился возле меня и строго спросил:

– Что вы тут делаете?

– Ищу пружинку…

– Какую такую пружинку? – оживился санитар.

Я почему-то растерялся. Язык у меня от мороза окостенел, и поэтому голос шатался, как у пьяного.

– Друг Петька головой об столб, лежит где-то тут… – начал я объяснять. Санитар завертел головой, вероятно, рассчитывая увидеть труп некоего Петьки. – А какая-то симпатичная бабешка в бушлате говорила, говорила, а потом испарилась, я начал записывать, да вот не успел, и ручка упала… а пружинка куда-то отскочила, – мне очень хотелось, чтобы санитар меня правильно понял.

Санитар наклонился и, дыша мне в лицо, доверительно сообщил:

– Вашу пружинку нашли.

– Нашли?! Не может быть!

– Может, может! Очень даже может! – убедительно рокотал санитар, положив тяжелую руку мне на плечо. – Ваша пружинка уже давно лежит у нас, вас дожидается. Идёмте, я вам её покажу…

Конечно, санитар принял меня за сумасшедшего. Мне стоило немалого труда убедить его в обратном.

Когда я окончил свое душераздирающее повествование, Лена, помедлив, призналась, что точно такую же историю слышала от отца.

…Позже Мишка позвонил ещё раз.

– Всё оказалось не столь уж и трагично, – сказал он, как мне показалось, с сожалением. – Соловей лежит в отдельной палате. Трескает бутерброды с осетриной. Хрупает он, стало быть, осетринку и читает Кьеркегора. Это единственное, что меня насторожило. Чтобы Петька читал Кьеркегора!.. И ещё, читает он вслух. И вроде как по слогам. То есть медленно. Это тоже настораживает. Но с другой стороны, можно сказать, что читает он со вкусом. Словно дорвался до трюфелей после голубого сала, щей и пельменей.

– Значит, ему лучше?

– Ну, разумеется, лучше. Стал бы он умолять меня в следующий раз прихватить бутылочку! Вообще мне кажется, он придуривается. Думаю, он здоров. Здоровей нас с тобой. По крайней мере, физически. Короче, ехать к нему не надо. Он и тебе велел передать, чтобы бы ты сдуру туда не припёрся. Так и сказал: «Передай нашему гусаку, чтобы духу его здесь не было». Ты знаешь, что он мне сказал на прощание? Глядя в окно и тыча пальцем в звёздное небо, он сказал: «О, я знаю, моя истина там. Там Бог и там Истина!»

– И ты говоришь, что он здоров?!

Пока я болтал по телефону, Лена лежала в постели и, облокотившись на руку, смотрела на меня. На миг мне показалось, что я знаю её много-много лет.

 

 

 

Чтобы прочитать в полном объёме все тексты,
опубликованные в журнале «Новая Литература» в январе 2026 года,
оформите подписку или купите номер:

 

 

 

 

	Поделиться: