Золотая формула, или Приключения профессора Старосельского

	Поделиться:

 

 

 

Этот текст в полном объёме в журнале за январь 2026:

 

На чтение потребуется 7 часов | Цитата | Подписаться на журнал

 

18+

 

 

 

…Я остался на ночь в лаборатории. Институтская охрана давно привыкла к тому, что я часто работаю по ночам. Заглянул дежурный по Институту, помощник ректора по режиму Коля Чертилин, десятипудовый толстяк, большой любитель выпить, который, несмотря на преклонные лета, умудрялся чуть ли не ежедневно загружать в свою безразмерную утробу до литра водки. Не брезговал он и спиртом. Я налил ему из своих запасов граммов двести, и он, многозначительно подмигнув, удалился.

Широкий лоб Коли уродовала глубокая вмятина. Злые языки, зная о фронтовом прошлом Чертилина, утверждали, что вмятина образовалась в результате прямого попадания в голову Коли бронебойного снаряда.

Несколько раз я с ним выпивал. Местом возлияний служил мой рабочий кабинет. Пили спирт, запивая водой из-под крана.

После ухода Коли я до утра работал.

…На следующий день Коля зазвал меня к себе домой. Впервые зазвал. Я знал, что Коля давно живёт бобылём.

Жилище одинокого пьяницы... Как правило, это или комната в коммуналке, или однокомнатная конура. Более похожая на помойку, чем на жилище человека. Окурки, тараканы, горы пустых бутылок, немытая посуда.

То, что я увидел, меня поразило.

Коля занимал четырёхкомнатную квартиру в так называемом сталинском доме, недалеко от Третьяковки. Кстати, по соседству с Бочкарёвым.

Квартира была обставлена старомодной мебелью из карельской берёзы – внушительной и прочной, как добротно сработанный гроб.

Всё сияло чистотой.

Мы расположились на кухне. Я огляделся. За стеклом старинного буфета – ярко-голубая фаянсовая посуда и набор питейных принадлежностей. На гранитном подоконнике – сверкающий медью громадный тульский самовар. В углу – косички лука, связки острого перца и пучки трав. В стороне от плиты – подвешенный на крюк сырокопченый окорок. От него невозможно было оторвать глаз.

От всего веяло основательностью, домовитостью, достатком и благополучием. На мгновение мне показалось, что я попал в избушку медведя из детской сказки.

Коля нарезал ветчину, колбасу, хлеб. Из холодильника извлёк три банки: одну с солёными огурцами, другую с квашеной капустой, третью с рыжиками. Разлил водку в голубоватые гранёные рюмки.

И тут я словно впервые увидел его. Передо мной сидел простой русский мужик: плотный, круглолицый, обстоятельный.

Под капусту и рыжики мы выпили по первой. Потом, под огурцы, по второй. И сразу по третьей. Подобревший Коля снял с полки истрёпанный альбом.

Перелистывая негнущиеся страницы с пожелтевшими фотографиями, он сообщил, что провел всю войну в полковой разведке. Это в той, в обязанности которой входило добывание вражеских «языков».

Перед рассветом на задание отправлялось одновременно несколько разведгрупп. Почти каждый раз разведчики теряли товарищей.

Часто группы возвращались ни с чем. Иногда же наоборот, брали сразу несколько «языков». Излишки пускали в расход.

– Расстреливали?

– Ага. Избавлялись. По пути на базу, к своим. А что было с ними делать? Не мариновать же. Один мне до сих пор снится, голубоглазый такой, молодой, рослый. Поверх гимнастёрки белый халат. Врач, стало быть. По ошибке его сграбастали. Красивый парень. Чистый, мать его, тевтон.

Я вскинул брови. Тевтон? Неплохо для заместителя директора по режиму.

Коля закурил.

– Там мы были сами себе боги, – он скрипуче засмеялся. – Мы там быстро пообтёрлись. Если бы не это, мы бы все передохли… А так… Только такие, как мы, могли выиграть войну. Жестокие, безжалостные, не сомневающиеся… там, на войне, нет правды. Там всё – не так, там всё иначе. Там другие законы.

Помню, зашли мы в один городок. Чистенький такой, словно умытый. Это уже в Прибалтике было, в конце войны. Кухня отстала, жрать хотелось до смерти! Магазины закрыты, жители попрятались… Я с автоматчиками ехал на танке. Развернули мы башню, опустили дуло на уровень оконной витрины и так и въехали в магазин через окно. Витринное стекло разлетелось к чёртовой матери. Смехота! Хозяин кубарем скатился со второго этажа и залопотал: чего, мол, желают товарищи красноармейцы? Колбаски, сала, паштетов, салями, селёдок, копчёных угрей? Сразу, поганец, русский язык вспомнил. А то, как ни спросишь по-русски кого-нибудь, какую-нибудь нерусскую морду, где, мол, у него жратва и выпивка, он тебе в ответ с улыбочкой: Эс несапроту. Не понимает, значит. Не любили нас там.

– А что, было за что?

– Ясное дело… А тогда… вокруг враги, много врагов! И бить их надо было без пощады.

– Николай Николаевич, откуда у тебя такая роскошная квартира?

– А соседей посадил. Всех пересажал. Всех до единого! Ещё в сорок девятом. Тогда это просто было. Написал, что они враги народа, их и посадили. А комнаты мне отошли.

Чертилин пыхнул папиросой, и клубы дыма окутали его лицо.

– Моими соседями были Лурье, – пояснил он.

Я насторожился. Где-то я слышал эту редкую фамилию. И вспомнил. Миляга Лурье, похожий на рыскающего кота…

– Тогда вокруг нас, честных советских людей, – продолжал Коля, – поразительно много было всякого Лурья. Моими соседями были Лурье да Капланы. Капланы да Лурье. Плюнуть некуда. И все врачи да музейные работники.

– Значит, ты настрочил донос, и несчастных евреев законопатили в Сибирь?

Коля засмеялся.

– Да ты дослушай, Лёва! Эти Лурье были музейными работниками, в музеях, значит, работали… Вот тебе и Лурье. Они вообще были все сплошные Лурье. И он Лурье. И она Лурье. Поговаривали, что на самом деле его звали Борухом Боруховичем, а её – Сарой Шломовной. Но я в этом не уверен. Может, звали их как-то иначе. Все её звали Светланой Леонидовной. А его – Борисом Борисовичем.

Я внимательно посмотрел на Колю. Ведь «моего» Лурье тоже звали Борисом Борисовичем!

– Вот же народ! Смех да и только! А ещё Лурье! – Чертилин покрутил головой. – Кстати, этих самых Лурье посадили по ошибке. Они, оказывается, были французами. Вот тебе и Лурье! «Но всё равно им сидеть, – якобы, сказал следователь, который вёл их дело, – не сели как евреи, сядут как французы. Были они агентами мирового сионизма. Станут агентами мирового империализма. Хрен редьки не слаще».

– Так расстреляли их? В подвалах Лубянки, в затылок?

– Лев Николаевич, Лёва… – Чертилин смотрел на меня и улыбался. – До чего же ты доверчив! Хоть ты и профессор, а дурак дураком. Тебе анекдот рассказывают, а ты веришь. Во-первых, лубянские подвалы сочинили журналисты. Кабинеты, где допрашивали изменников родины, находились не в подвалах, а на верхних этажах дома номер двенадцать. И никого там не расстреливали. Расстреливали врагов народа в Бутово. Там был наш полигон… там и расстреливали. Сейчас там парк разбили. На костях, значит… А во-вторых, того Лурье я придумал… – сделав ударение на «того», Коля засмеялся. – А квартира принадлежит мне по праву. Потому как получена за заслуги перед партией и правительством…

…Позже пришёл моложавый мужчина с седыми висками. Он был очень похож на Колю.

– Мой сын Костя, – сказал Коля.

Мужчина сумрачно поздоровался, потом снял китель и повесил его на спинку стула.

Костя оказался немалым полицейским чином. Его могучую грудь облегала форменная рубашка с погонами генерал-майора.

Он сразу же налил себе полный стакан. Было заметно, что он чем-то обозлён.

– Допрашивал я тут одного, – сказал он, словно продолжая давно начатый рассказ, – из этих… из постоянно живущих в Москве смугловатых гостей столицы. Это мой город, сказал я ему. «Ты, сучёнок, или исчезнешь, или будет жить по моим законам… С обеих сторон погибнет много народу, сказал я, но результат будет один – я выиграю. Даже если вы, курвы, меня и пришьёте». И вы знаете, что он мне ответил? Никогда не догадаетесь…

Коля хмыкнул.

– Тоже мне, Ньютон Бинома! Наверно, пугать стал? О детях, поди, спрашивал?

– Не, батя. Он мне сказал, что нам надо договориться. Договориться сегодня. Договориться и жить по сегодняшним правилам. Потому что те, которые придут завтра, договариваться не будут. Они просто перережут и нас, и их. И ещё он сказал, батя, что в вашем институте кто-то…

Сын Коли сделал паузу.

– По его сведениям, – продолжил он, – в вашем институте кто-то изобрёл способ изготовления золота… из железа. Не знаешь, кто бы это мог быть?

– Как не знать? Он и изобрёл! – радостно засмеялся Коля и ткнул в меня пальцем.

– Сейчас такие времена… – сказал генерал и внимательно посмотрел на меня. – Всё может случиться.

Я сидел с каменным лицом.

Уже глубокой ночью…

– Артисты, вот вы кто… – презрительно тянул Коля Чертилин. – В вас нет ничего святого. Вы отвергли религию отцов! – с пафосом воскликнул он. – Интеллигенция болтает, что якобы создаётся Кремлёвский полк имени Марии Стюарт. Это что – смешно? Интеллигенция! Помойная яма – вот её место! Для вас всё театр… А для меня, для нас!.. – голос Коли загремел с такой силой, что задребезжали рюмки на столе. – Для нас, патриотов, народ, родина, Сталин, Советский Союз – не просто слова, а нечто большее! Артисты! – ещё раз сказал Коля и плюнул на пол.

– А для меня? – спросил Колин сын.

Коля махнул рукой.

Я поднялся и направился в туалетную комнату.

Стоя перед зеркалом, я вглядывался в своё отражение и думал. Наверно, Чертилин прав. Все мы, Мишка, Соловей и я, мы лишь часть поколения, но всё же, всё же… Да, мы всегда сознавали, что играем в театре, который сами же и сотворили, но, тем не менее, этот театр был нашей жизнью. Очень удобная и привлекательная особенность такого театра состоит в том, что ты можешь, если тебя что-то не устраивает, прервать игру в любом месте и начать её сызнова. А можно вообще поменять театр, а заодно и актёров, и пьесу.

Мы придумывали сюжетные ходы; сценой, декорациями служили улицы, дома, квартиры; мы расставляли фигуры на доске, которая и была жизнью.

Вот тут-то и начиналось самое интересное. В отличие от театральных пьес, где всё с дотошностью прописано от начала до конца, наши спектакли не подчинялись никаким композиционным и иным планам. Действие двигалось от начала к промежуточному финалу. Промежуточному потому, что отдельно взятый жизненный отрезок – это не роман, и он не кончается, когда перевёрнута последняя страница. Наша задача заключалась в том, чтобы расставить фигуры на шахматном поле и запустить механизм дискретного действия. А там сама жизнь, бесцеремонно вмешиваясь в действие, расставит всё по своим местам.

Играя в этом театре, мы, как я теперь понимаю, прятались от действительности в придуманном нами фантастическом мире. Это было чем-то вроде Зазеркалья. Чтобы мир не стал идеально правильным, как правильная геометрическая фигура, вроде параллелепипеда, мы украшали его элементами театра абсурда.

Мы оживляли скуку жизни. Это было нашим искусством. Вернее, нашим творческим вкладом в некую таинственную и малоисследованную сферу человеческой деятельности. Вероятно, мы предвосхитили смутные идеи поколения, которое очень скоро оттеснит меня от интеллектуального корыта.

Идущие нам на смену, радостные и ни в чём не сомневающиеся толпы хищников, вооружённые до зубов современными средствами коммуникации, вот-вот заменят в наших головах нежное мозговое вещество чем-то более основательным, вроде шайб, колёсиков и микросхем на жидких кристаллах.

Человечество свернуло со своего и без того не очень-то прямого пути и встало на змеящуюся виртуальную колею, основная особенность которой – сделать всех нас одинаковыми, послушными и управляемыми оловянными солдатиками.

…Я вернулся на кухню, когда старший Чертилин в который раз наливал по «последней».

На стене я заприметил цветное фото, на котором Коля был запечатлён в обнимку с покойным академиком Эллином Бочкарёвым. Оба были в мундирах. Ректор в казачьем, атаманском, а Коля – в генерал-майорском, с синими погонами и тусклыми орденами на груди.

Перехватив мой взгляд, Коля хмыкнул.

Я не мог удержаться от вопроса.

– Это что, какой-то карнавал?

Коля ухмыльнулся.

– Для Бочкарёва, может, это был карнавал. Мундир ему в подарок прислали с Кубани. Его друг был Войсковым атаманом. А мой – настоящий.

– А ордена?

– И ордена настоящие. Вон тот, орден Красного Знамени, за выселение народов Северного Кавказа. А вон тот, тоже орден Красного Знамени, за выселение немцев Поволжья… А этот, орден Красной Звезды, за выселение ещё каких-то народов… Тогда мы многих выселяли…

– Стало бы, ты… то есть, вы – генерал?!

– Значит, да. Мы, Чертилины, отец и сын, самые что ни на есть настоящие генералы… – Коля хохотнул.

– Вы бы подумали, – начал Колин сын и исподлобья посмотрел на меня. – Вы бы подумали… С этим золотишком. Короче…

– Короче, – решительно перебил его Коля, – короче, возьми нас в долю. И твоё дело в шляпе. Не прогадаешь… Генералы не подведут. Генералы своё слово держат крепко. Мы не какие-нибудь там проходимцы.

Коля склонил голову. Мои глаза оказались на уровне вмятины на лбу.

– Любуешься кратером? – спросил он. – Все думают, это от осколка… – Коля переглянулся с сыном. – Я никого не разубеждаю. Пусть все думают, что это с войны… И это правда, с войны.

– Это его комбат, железной трубой, – продолжил за отца Костя и засмеялся. – Из-за бабы какой-то… Хорошо ещё, что не насмерть.

– Да, боевая отметина, – покачал я головой.

– Не будешь слушаться старших, – сказал Коля назидательным тоном, – и у тебя будет такой же… толоконный лоб.

 

 

 

Чтобы прочитать в полном объёме все тексты,
опубликованные в журнале «Новая Литература» в январе 2026 года,
оформите подписку или купите номер:

 

 

 

 

	Поделиться: