Золотая формула, или Приключения профессора Старосельского

	Поделиться:

 

 

 

Этот текст в полном объёме в журнале за январь 2026:

 

На чтение потребуется 7 часов | Цитата | Подписаться на журнал

 

18+

 

 

 

Моё сегодняшнее утро началось так, как начинается утро любого москвича, а именно: с намерений сокрушить существующий миропорядок. Или хотя бы начать новую жизнь. Ибо старая закончилась вчера. Причём закончилась самым скандальным образом – ссорой в ресторане и дракой уже за пределами оного.

Я, несмотря на внушительные габариты (сто девяносто см на сто кг), был побежден невзрачным малорослым очкариком, похожим на хрестоматийного шахматиста, после короткой стычки, произошедшей возле мусорных баков, на задворках «Чайки», скверного ресторанчика, который привлекателен лишь тем, что находится в двух шагах от моего дома.

Поводом для драки послужило… послужила… послужили… ах! понять решительно невозможно, какая сила выдернула двух взрослых мужчин из-за стола с недоеденными салатами и как эта сила заставила одного из них поднять руку на другого.

Скорее всего, повод для драки отсутствовал, просто драка возникла как фатальная неотвратимость, как завершающий аккорд заурядной пьянки.

…Я упал сразу, после первого же удара, нанесенного проклятым шахматистом аккурат в левую скулу.

Пока я, пыхтя и чертыхаясь, поднимался, моего обидчика и след простыл.

Уже у подъезда я обнаружил, что потерял ключи от квартиры.

Другой бы на моём месте растерялся, я же, напротив, почувствовал себя победительно находчивым, прозорливым и хитрым. Иногда на меня что-то находит – этакое просветление, щедро сдобренное алкоголем. Кажется, можешь с лёгкостью свернуть горы и играючи вплавь преодолеть океан. Именно в такой последовательности: сначала горы, потом – океан. И ещё я заметил, чем больше выпил, тем ниже горы и мелководней океан.

Поскольку выпил я немало, то без труда преисполнился несокрушимой уверенности, что найду способ проникновения в собственную квартиру. Для этого мне нужно было разжиться хоть каким-нибудь ключом. И я принялся рыскать по двору.

Моя уверенность была столь велика, что это не могло не привести к успеху. Повторяю, я был убеждён, что сумею открыть дверь любым ключом. Был бы ключ. Какой угодно ключ. И очень скоро я нашел его. Рядом со скамейкой, под фонарным столбом. Кто-то выбросил его за ненадобностью. Ключ был старый, истончившийся от ржавчины вполовину. Но это был настоящий ключ. И именно этим ключом я открыл свою дверь.

В этой связи припоминается история пятнадцатилетней давности, когда я купил свой первый автомобиль. Это был старый-престарый «Мерседес». Не запирая, я бросал его во дворе, прямо под своими окнами.

Там он стоял ночь напролёт. Иногда поутру на заднем сиденье я обнаруживал следы, которые оставляли таинственные ночные визитёры – то были винные и иные пятна. Меня это не смущало. Я знал, автомобиль надолго у меня не задержится. Главное, это был «Мерседес», и он ездил. И, похоже, никто не собирался его красть.

В одно прекрасное утро я, насвистывая, со свежими газетами под мышкой, вышел из подъезда. Продолжая беззаботно насвистывать, я сел в машину и, забывшись, вставил ключ от почтового ящика в замок зажигания. Повернул его… и машина завелась!

Зачем я всё это рассказываю? Вероятно, для того чтобы напомнить самому себе о курьёзах и причудах моей персональной Фортуны. Повторяю, временами мне везло. И не только с ключами.

 

 

*   *   *

 

…Как я уже говорил, в последнее время меня не покидает чувство необъяснимой тревоги. Впрочем, почему необъяснимой?..

Вчера, прежде чем лечь спать, я, стараясь ступать бесшумно, обошёл квартиру, заглядывая в углы и прислушиваясь к шорохам, которые, как известно, появляются тогда, когда у человека нет покоя в душе. Потом погасил свет. Раздвинул шторы, распахнул окно и принялся осматривать двор.

Уличные фонари отпускали двору так мало жиденького дрожащего света, что казалось – не свет источают они, а тревогу. Неясные тени блуждали под кронами деревьев, за одноэтажными гаражными постройками и по искусственному газону спортплощадки. Мне почудилось, что ночной душный воздух вдруг наполнился разнородными звуками: бормотаньем человеческих голосов, суетливой, беспокойной беготнёй, придушенными стонами, скрипом калитки и даже топотом верховой лошади.

Отгоняя слуховую галлюцинацию, я встряхнул головой и перевёл взгляд вниз.

На лавочке, под фонарём (под тем самым, под которым часом ранее был найден спасительный ключ), сидел некий усатый субъект, который со скучающим видом дымил сигарой. Рядом с ним на расстеленной газете стояла пузатая бутылка. Субъект задрал голову и уставился на меня. Потом почтительно улыбнулся и, отсалютовав шляпой, театрально подкрутил ус.

Я задёрнул шторы и, коря себя за трусость, отправился проверять входную дверь. Её надёжность меня разочаровала. Массивным стулом от старинного гостиного гарнитура я подпёр дверь под углом в сорок пять градусов. Если какой-то злоумышленник, например, драчливый шахматист или подозрительный субъект с сигарой, вознамерится прорваться в мою квартиру, я буду оповещён об этом упавшим стулом. Для верности я подвесил к дверной ручке сувенирный колокольчик.

Только после этого я немного успокоился и улёгся в постель. Но уснуть долго не удавалось. Ныла скула. Помучившись час, я всё же провалился в сон. Мне приснился мой плюгавый противник. Он вдруг обрёл голос. «Мерзавец, негодяй, подлец! – приговаривал он, дубася меня по голове шахматной доской. – Вот тебе, вот тебе, интеллигент проклятый!»

 

 

*   *   *

 

…Я уже довольно долго стоял в ванной, вполуха слушая радио и рассматривая себя в зеркале. Левая щека припухла и посинела.

Я вымыл указательный палец и полез им в рот.

Место зуба мудрости занимал отвратительный осколок, который больно царапал внутреннюю стенку щеки. «Ну вот, – мрачно констатировал я, – и так-то с мудростью ни к чёрту, а тут ещё и это… У-у, мерзкий шахматист, попадись ты мне! Но первым делом – Розенфельд!»

Я позвонил в стоматологическую поликлинику. Замогильно постанывая, изложил суть проблемы.

– В одиннадцать вас устроит? – услышал я мелодичный девичий голосок.

Я взглянул на часы. В запасе всего два часа. Пока приму душ, побреюсь, приведу себя в порядок…

– Лучше в два, – мягко попросил я, отметив не без зависти, что опять у Мишки Розенфельда новая сестричка. – В два пятнадцать? Отлично! Записывайте: Лев Николаевич Старосельский, да-да, Лев Николаевич. Вы совершенно правы, милая, как Толстого. И Гумилёва. Говорю, и Гумилёва так звали. Кто это такой?.. – я закашлялся. – По правде говоря, я и сам толком не знаю.

Вечно у меня проблемы с именем и отчеством. Трудно сказать, о чём думали мои родители, когда давали младенцу имя, подлаживая его под отчество и создавая словесную комбинацию, которая в результате привела к... словом, чёрт его знает, к чему она привела и ещё может привести!

Кстати, с Гумилёвым, Львом Николаевичем, выдающимся учёным, я был некогда знаком и даже имел с ним однажды прелюбопытную беседу, касающуюся пассионарной теории этногенеза. Собственно, говорил Гумилёв, а я, так сказать, уважительно внимал.

Гумилёв был тогда изрядно пьян, и это спасло меня от позора: потому что я не знал не только сути вышеозначенной теории, но и слышал о ней впервые.

Автор теории, шамкая и пришёпетывая, говорил не менее часа, а я, угодливо улыбаясь и к месту и не к месту поддакивая, невыносимо страдал: мне страшно хотелось выпить и закусить. Беседа велась вдали от пиршественного стола, что, слава богу, через какое-то время стало тяготить не только меня, но и инициатора беседы.

…Ах, родители, родители!.. Мои родители были неглупыми людьми, но какого-то чёрта дали своему сыну имя, обязывающее ко многому. И заставляющее всю жизнь оглядываться на прославленных тёзок и мешающее быть свободным. Как же это так, батенька, мог сказать любой, – от высокого руководителя до случайного собутыльника, – как же это вы так, любезнейший Лев Николаевич, такой, понимаете ли, всеобъемлющий тёзка и такой дурак!

 

 

*   *   *

 

…Щёку пришлось припудрить. И всё равно синяк был заметен. «Ну, и шут с ним, – подумал я, – кому я нужен…»

И тут я вспомнил, что сегодня четверг, а на послезавтра у меня назначена встреча, и не просто встреча, а свидание. И не просто свидание, а первое свидание. Лена, прелестная девушка, с которой я несколько дней назад познакомился в Пушкинском музее, обещала быть в Александровском саду в субботу, в два пополудни. За двое суток следы на лице никуда не денутся, это ясно.

Разумеется, синяк не повод, чтобы отказываться от романтической встречи с красивой девушкой.

Да и опыт у меня был. Однажды я уже попадал в подобную ситуацию. Случилось это давно. Очень давно. В молодости я любил подраться. К тому же я всегда отличался крепким характером. Меня не могли смутить какие-то синяки. Тем более собственные.

Но тогда, чтобы скрыть ужасающий кровоподтёк в пол-лица от удара шестиструнной гитарой, мне пришлось обрядиться в прорезиненную армейскую плащ-палатку, похожую на балахон инквизитора, натянуть на голову капюшон и в таком виде предстать пред светлы очи одной очаровательной барышни. По словам которой, в этом экстравагантном облачении я напоминал ей одновременно и куклуксклановца, и Торквемаду, и статую Командора, и тень отца Гамлета, и постового милиционера в ненастный день, и даже бурятскую юрту на курьих ножках.

Помню, в тот день ярко светило солнце, и я в тяжеленной, колом стоящей плащ-палатке, с надвинутым на глаза капюшоном, на улицах изнывающей от жары столицы выглядел, по меньшей мере, странно. На меня показывали пальцем и смеялись.

Кстати, тогда местом встречи был всё тот же Александровский сад. А образованную девушку звали... Господи, как же её звали-то? Людмила?.. Нет, не Людмила... Софья? Возможно. Пусть будет Софья. Да-да, кажется, Софья. Помнится, у неё были идеальные колени и бархатистая кожа. Короче, она так хохотала, что у неё на юбочке разошлась молния. Умела ценить юмор. Посмотрим, сумеет ли эта Лена, которая посещает музеи, оценить по достоинству мой синяк.

Кстати, что она делала в музее?..

Сам я туда заскочил, спасаясь от дождя. А вот что там делала Лена? Музей изобразительных искусств имени Пушкина... Место ли это для молодой и красивой девушки? Кстати, почему – имени Пушкина, если вдохновителем и создателем музея был Иван Владимирович Цветаев, отец сумасбродной Марины?.. Музей изобразительных искусств имени Пушкина... словно рабочим инструментом великого пиита было не гусиное перо, а кисть живописца или скарпель камнереза.

Я вспомнил глаза девушки. Они походили на горный хрусталь, попавший под лунный луч. Казалось, в её глазах нашёл пристанище звёздный ветер. В них я увидел то, что увидеть опасался более всего: предчувствие беды. Любой другой, обратив внимание лишь на высокую грудь, изящную походку, длинные стройные ноги и умение прямо держать голову, прошёл бы мимо, не заметив того, что увидел и почувствовал я. В её облике было некое неуловимое грустное обаяние, которое заставило моё сердце болезненно сжаться от неясного чувства печали (такого рода красивости всякий раз слетают у меня с языка, когда мне хочется казаться умнее и лучше, чем я есть на самом деле).

Будь осторожен, сказал я сам себе. В таких девушек влюбляться нельзя. И опомниться не успеешь, как окажешься в роли рогоносца. Я панически боюсь влюбиться и потерять голову. Хотя состояние лёгкой необременительной влюблённости нахожу весьма и весьма продуктивным.

Особенно хорошо влюбляться по весне, после долгой и нудной зимы, когда хочется хорошенько встряхнуться и вместе с природой устремиться к романтическому обновлению, сулящему изысканные плотские радости.

Но в высшей степени безрассудно – позволить чувству любви разрастись до масштабов недуга. Тогда оно наверняка целиком завладеет сердцем и помрачит рассудок.

Любовь – это тяжелейшая болезнь. Зачастую – неизлечимая. Симптомы: потеря аппетита, ипохондрия, бессонница, малодушие, обострённая тяга к безобразиям и пьяным загулам. Но главный симптом – это ревность, чувство, по чудовищной силе воздействия оставляющее далеко позади такие невероятно многогранные и мощные чувства, как ненависть и зависть. Ревность может быть настолько сильной, что затмит собой саму любовь.

Любовь крайне редко бывает взаимной, самоотверженной. Она почти всегда – неразделённая и эгоистичная.

Говорят, лекарство от любви к женщине – другая женщина. Чушь! Многовековой опыт человечества подсказывает, что другие женщины нужны лишь на начальном этапе, когда угроза любви только-только начинает надвигаться на страдальца.

Ну, а уж если беда всё-таки стряслась и вы заболели, то рецепт полнейшего выздоровления известен, и он универсален – это Время. Хорошо помогают также пуля, петля и омут.

Короче, увлекающемуся человеку полезно знать свои слабости: это позволит держать под контролем свои эмоции.

…И в то же время я понимал, что встретился с чудом и что если и стану противиться вдруг возникшему чувству, то делать это буду не слишком прилежно.

 

 

 

Чтобы прочитать в полном объёме все тексты,
опубликованные в журнале «Новая Литература» в январе 2026 года,
оформите подписку или купите номер:

 

 

 

 

	Поделиться: