Золотая формула, или Приключения профессора Старосельского

	Поделиться:

 

 

 

Этот текст в полном объёме в журнале за январь 2026:

 

На чтение потребуется 7 часов | Цитата | Подписаться на журнал

 

18+

 

 

 

На Кутузовский проспект, к Розенфельду, я решил добираться на метро. Пока ехал, вспомнил, что старая жизнь, которой я одновременно и дорожил и пренебрегал, закончилась. Пора было начинать новую.

В голове сама собой начала формироваться глубокая и сложная мысль о жизни и смерти. Она приобрела почти законченный вид, когда в вагоне я сел на свободное место и увидел перед собой мужчину с небритой физиономией. У мужчины была расстёгнута ширинка. Из ширинки выглядывал уголок грязной белой рубашки.

Каким образом созерцание неопрятного мужчины повлияло на мою мысль о жизни и смерти, я не знаю. Но чем больше я вглядывался в неряшливого пассажира, тем ясней мне становилось, что мысль эта имела слишком красивый, а следовательно, фальшивый, вид: «Мне не настолько хочется жить, чтобы для этого жертвовать своим нынешним образом жизни. Но мне совершенно не хочется умирать».

Заворожённо разглядывая угол рубашки, я стал думать о том, что в последнее время жизнь вокруг меня странным образом притормозила, практически остановилась. Я ощущал это столь явственно, словно сидел в кинотеатре и наблюдал за происходящим с равнодушием уставшего от зрелищ киномана. Жизнь напоминала стоп-кадр или положенный набок соляной столп, на котором, словно пронзённые космическим холодом, застыли фигурки людей.

Понимание того, что время остановилось, пришло ко мне несколько дней назад, когда я оказался на шумной и нелепой Тверской. Вокруг меня, казалось, кипела жизнь, бесчисленные авто коптили небо, толпы безумцев с отрешённым видом летели навстречу смерти, магазины зазывно сверкали витринами, но... жизни не было.

Мне, коренному москвичу, вдруг показалось, что я не в Москве, а где-нибудь на Востоке, на многоголосом базаре, где продаётся абсолютно всё – от персидского порошка до философского камня и двенадцатилетних девочек.

Я понимал, что вся эта суетливая беготня, в сущности, была бегом на месте.

Уверен, большинство людей этого не замечают.

Я чувствовал, что всё это не жизнь, а холодное кипение пустых страстей. Вокруг меня было болото, болото и ещё раз болото; я видел, что жизнь остановилась.

Такое уже бывало в прежние времена. Как-то, будучи в лёгком подпитии, всё тот же Лев Николаевич Гумилёв рассказывал, что период от шестидесятых до восьмидесятых, известный как Безвременье, почти физически ощущался им так, будто время было схвачено морозом или его разбил паралич.

Порой ему казалось, что времени вообще не существует, что оно умерло, что его место не только на земле, но и во Вселенной, занято чем-то другим, похожим одновременно и на окаменелую Вечность, и на прореху в мироздании.

«Ты знаешь, даже в лагере я чувствовал, что время вокруг меня куда-то стремительно несётся. А тут... Я вышел на свободу и увидел, что время намертво застыло, а народ тотально спивается. А так называемые интеллигенты переминаются на месте, духовно онанируя и изображая движение к прогрессу. А каждый только и думает, как бы попасть в разряд непризнанных гениев и гонимых властью диссидентов, чтобы потом очутиться на широких бруклинских просторах или хотя бы на страницах западной прессы. Эти диссиденты... – он безнадёжно махнул рукой, – поверь, среди них было столько позёров и беспринципных говорунов, сколько не было даже в ЦК КПСС…».

От воспоминаний о покойном Гумилёве, Тверской с её ордами сумасшедших и времени, отдающем болотом, я плавно перешёл к размышлениям о Судном дне.

Интересно, что ждет счастливцев (счастливцев ли?..), коим будет дозволено Создателем возобновить и продолжить своё пребывание на земле? В том, что я попаду в ограниченный круг избранных, и в том, что туда попадут все пять моих бывших жён, я не сомневался. Хотя до святости мне и им было далеко.

…Мои глаза невзначай остановились на небритом лице босяка. Босяк ответил мне ласковым проникновенным взглядом. Так, наверно, смотрят святые на других святых. Казалось, босяк думает о том же. То есть, о Страшном суде. Хотя наверняка думал о чём-то другом. И тут я с изумлением заметил, что нечёсаную голову босяка опоясывает ободок с наушниками. Босяк слушал музыку! Вид у него был, не побоюсь этого слова, одухотворённый. Судя по всему, слушал он «Сентиментальную симфонию» Бриттена. Или «Всенощную» Рахманинова. Никак не меньше. Я был почти уверен в этом.

Лишний раз я убедился, что мир вокруг меня полон абсурда. Можно сказать, он из него одного и состоял. И я был неотъемлемой частью этого абсурда.

Я отвернулся, решив, что будет лучше, если я, ни секунды не медля, сосредоточусь на мысли о смерти. Вернее, на жизнеутверждающей мысли о Воскресении. Тем более что ехать мне оставалось ещё минут десять. Этого как раз хватит, подумал я, чтобы скорострельно сформулировать эту мысль, облечь её в форму лапидарного вопроса и, вмонтировав в самодельную молитву, быстрёхонько переправить наверх. Я уже несколько раз прибегал к такому нехитрому способу общения с Богом.

Итак, начнём. Обяжут ли меня высшие силы вернуться после Воскресения в лоно супружеской жизни? Допустим, обяжут. И как в таком случае будут складываться мои отношения со сказочным образом ожившими жёнами? И кому из них я должен буду отдать предпочтение?

Или Господь заставит меня жить со всеми разом, со всем выводком одновременно? Если да, то значит ли это, что мне придётся делить с ними ложе с понедельника по пятницу включительно? Но я ведь не мусульманин, чёрт возьми, чтобы так безрассудно пренебрегать своим здоровьем! Такая жизнь легко может превратиться в адову муку. Невольно задумаешься – если всё это связано с таким числом обременительных обязанностей, стоит ли вообще в таком случае воскресать?..

Я вспоминаю, какой измождённый вид имеют владельцы гаремов – все эти арабские шейхи, принцы и султаны. В скорбных глубинах восточных глаз читается не тысячу раз удовлетворённое возвышенное желание, а пресыщенность и чуть ли не безумие, смешанное с безысходной тоской. Вероятно, шейхов и султанов ни на миг не оставляет мысль, что они каждодневно, в том числе и сегодня ночью, должны на деле доказывать персональную сексуальную состоятельность и подтверждать своё родоплеменное предназначение.

Их страдающие глаза, подпираемые склеротическими мешочками, говорят: мы знаем, это не конец, мы знаем, чудовищная пытка любовью и сладострастием будет длиться и длиться, пока не иссякнет жизненная сила и не отсохнет детородный орган.

Я представляю себе, как вхожу в спальню, как, приседая от ужаса, смотрю на не такую уж широкую двуспальную кровать, на которой, прижавшись друг к другу, вернее, сплетясь, как ядовитые змеи, уже лежат и дожидаются моих ласк пять решительно настроенных женщин… При этой мысли дрожь пробегает у меня по спине.

И потом мои жёны, я имею в виду тех, кто пока ещё жив… э-э-э… они, как бы это сказать, они ведь и сейчас уже, увы, немолоды. А из жизни уйдут и вовсе старухами. Коли так, то, по всей видимости, они и воскреснут старухами. Хотел бы я посмотреть на того отчаянного храбреца, который отважится предаваться радостям любви с дряхлой старушенцией, при этом ни на секунду не забывая, что один раз она уже умерла!.. Может, кому-то это занятие и понравится – например, свихнувшемуся некрофилу. Но вряд ли оно придётся по душе жизнелюбу, привыкшему иметь дело с бойкой и пылкой натурой.

Или Господь, воскресив бывших моих жён, вернёт им молодость? Если так, то в течение какого-то времени пытку можно было бы выдержать.

И всё-таки такого рода перспектива не может не пугать. Действительно, с одной стороны, это весьма заманчиво – каждый раз проводить ночь с новой свежей женщиной, которая к тому же ещё и искусна в любви. Но с другой – какое это дьявольское напряжение! Я опять подумал о несчастных принцах и шейхах.

Ну, ладно, допустим, я соглашусь на многожёнство. Но где будут жить мои жёны? И где буду жить я?

Моя квартира, в которую я предположительно вновь вселюсь после Воскресения, не так уж и велика, и я не допущу, чтобы в ней околачивалось такое количество бездельниц.

Или Господь поселит всех воскресших в пятимерном пространстве? И тогда моя квартира раздастся до необъятных пределов? Что ж, с этим можно было бы согласиться. При условии, что жить я там буду один – без жён. И вообще, было бы недурно, если бы Господь прислушался ко мне и проделал всё это, я имею в виду приумножение кубатуры, уже сейчас. Не откладывая до Судного дня.

…В Воскресение я стал верить, убедившись, что всякая жизнь завершается смертью. Произошло это в прошлом году, когда меня едва не сбил мотоциклист. Я переходил Большой Каменный мост в «неположенном» месте.

Восемнадцатилетний паренёк, который управлял «Судзуки», неожиданно выскочил на мост, вывернув с набережной. Он ехал с бешеной скоростью... куда он спешил, этот глупый мальчишка... ах, эти юные лихачи!.. Современные мотоциклы, кажется, специально устроены так, чтобы на них нельзя было ездить медленно, короче, меня мальчик объехал, а вот с парапетом ему не повезло.

Зачем он нёсся как угорелый, этот молокосос?.. Куда, к кому? К девке? Понятное дело, к девке. К кому же ещё? Восемнадцать лет. Мальчик... Молоко на губах не обсохло. Ему бы жить да жить. А тут я – в неположенном месте…. И эта чёрная кровь на асфальте... О господи!.. Мальчик мог бы стать... Кем, интересно, он мог бы стать? Лётчиком? Менеджером? Наркоманом? А он никем не стал. Не успел стать. Успел стать лишь покойником. И теперь мальчишке, почти ничего не изведавшему из земных радостей и хлопот, хочешь не хочешь, придётся на Том свете дожидаться Судного дня. И коротать время, осваивая – уже пешедралом, без этого ужасного своего мотоцикла – бескрайние просторы потустороннего мира.

Мне тогда удалось улизнуть, то есть, незаметно покинуть место происшествия. Полиция меня не разыскивала. Да и к чему разыскивать какого-то неведомого пешехода? Ведь всё равно парень нарушал правила уличного движения и ехал непозволительно быстро.

И всё-таки именно я был виноват в его смерти. Но обретённая вера в неотвратимость Воскресения помогла мне смириться с собственной виной. Я заметил, что человек становится необыкновенно изобретательным, когда жаждет оправдаться перед самим собой. И я выудил идею Воскресения из Нового Завета, ловко зацепив её одним концом за покойника, а другим – присобачив к огрызкам собственной совести.

Кстати, эти огрызки всё-таки не давали мне покоя. Ведь он чей-то сын… И тут я подумал, а ведь у меня нет детей! Ни от одной из пяти жён! Рок какой-то… Правда, я, как все эгоцентрики, никогда не убивался из-за того, что бездетен.

…Я опять вернулся к мыслям о своих жёнах. Вернее, к мысли об одной жене, Надежде, – жене последней. Надежда вышла за меня по ошибке.

Впрочем, это долгий разговор. Скажу лишь, что на моём месте должен был оказаться Мишка Розенфельд. Таких эпохальных ошибок в моей жизни было навалом. Судьба от души побаловала меня своими выкрутасами. Повторяю, на месте мужа Надежды должен был оказаться Мишка, а оказался я.

Все мои жёны были женщинами «с прошлым». Надежда, разумеется, тоже была женщиной «с прошлым». Её прошлое… Словом, у неё с прошлым был явный перебор. Её прошлое было настолько запутанно, разнообразно и богато, что его бы хватило, чтобы с запасом обеспечить прошлым всех женщин, с которыми я когда-либо имел дело. Это было что-то невообразимое. Она мне сама признавалась, что потеряла счёт своим увлечениям ещё в прошлом веке. С невинностью она рассталась ещё в подростковом возрасте. И никто её не совращал. Согрешила она сознательно и с удовольствием.

Надежда мне изменяла. Что было, то было.

И я – о, наивный идеалист! – всё пытался доискаться до первопричин, до, так сказать, мотивов, которые толкали мою жену в чужие объятья. Я начал копаться в истории. Выяснил, что даже героическую голову Наполеона увенчивали рога. И макушку Петра Великого украшала отнюдь не лысина. Ну, уж если таких титанов, утешал я себя, бабы за нос водили, что тогда говорить обо мне?..

Шли годы, а я так ни черта не мог понять. До меня доходили слухи, что она спит бог знает с кем. Если бы она изменила мне с инженером или врачом, я бы это как-то стерпел и постарался принять, и мне бы не было так обидно: всё-таки это люди моего или почти моего круга. Но она попеременно изменяла мне со всяким отребьем: то с депутатом Госдумы, то с репортёром глянцевого журнала, то со звездой шоу-бизнеса, то с карточным шулером, то со знаменитым астрологом, то с каким-то целителем-травоедом.

Занимаясь с женой любовью, я, пытаясь затмить соперников, прибегал к настолько изощрённым и мощным сексуальным аллюрам, что мне позавидовали бы даже древние римляне, которые знали толк во всём, что касается постели. Чего я только не выдумывал! До каких немыслимых, технически сложных высот, не щадя живота своего, я поднимался!.. Но ничего не помогало. Она продолжала мне изменять и посмеиваться над моими «вялыми» фантазиями.

Почему в таком случае я с ней не расстался? Чёрт его знает… Может, потому, что впервые встретил женщину, из которой не надо было по крохам вытягивать сведения о её возлюбленных: она охотно назвала мне всех, кого могла припомнить. Она была так обезоруживающе бесхитростна и откровенна, что, наверно, именно поэтому я, в конце концов, перестал ревновать свою жену к легионам своих соперников. Тем более что к физической близости она относилась, как к естественным потребностям, вроде приёма пищи или опорожнения кишечника.

Нельзя сказать, что Надежда была красива. Нет, она не была красива. Но и уродливой назвать её было нельзя. Она была привлекательна тем, что была спокойна даже в самые патетические мгновения. Он была покойна и нерушима как полноводная река, вроде Волги в срединном её течении. В наш безумный век полезно иметь возле себя одушевлённый предмет, обладающий всеми недостатками и достоинствами предмета неодушевлённого.

У неё была взрослая дочь. Которую я видел только два раза. Один раз, когда она проездом, точнее, пролётом из Майами в Токио останавливалась у нас на пару дней, чтобы поболтать с матерью о своём последнем любовнике, каком-то белобрысом недоноске из богатой голландской семьи, а второй – на похоронах Надежды, когда дочь примчалась в Москву, чтобы поучаствовать в дележе наследства.

Месяца за два до этого я серьёзно заболел. Вернее, думал, что заболел. Некий коновал-кардиолог из Кремлёвки, к которому я попал «по наводке» того же Мишки Розенфельда, «обнаружил» у меня серьёзные проблемы с сердцем. По мнению коновала, в обозримом будущем меня ожидала операция по замене митрального клапана.

Операция очень сложная. Процент выживших, предупредил меня врач, невысок. «Это что-то вроде русской рулетки, с той лишь разницей, что холостых патронов в барабане вообще нет. Впрочем, пока можете жить… – сказал кардиолог, глядя мимо меня. При этом он спичкой ковырял в зубах. – А там видно будет».

После беседы с врачом я некоторое время пребывал в смятенном состоянии духа. Так, наверно, чувствует себя преступник-новичок, рассчитывавший отделаться за свои прегрешения денежным штрафом и вдруг обнаруживший, что ему на шею накидывают намыленную верёвку.

Я вспомнил, что Надежда, узнав, что меня ожидает, вся как-то подобралась и завела разговор о наследстве. Вернее, о завещании. В ответ я в торжественных периодах поведал ей, что от операции отказываюсь, а завещать мне по причине безденежья нечего.

Делая вид, что не замечаю, как она постепенно закипает, я склонил голову и смиренно добавил:

«Я решил продать последнее, что у меня есть, то есть квартиру. Мне нужны деньги, чтобы съездить в Париж. Ты же знаешь, я об этом с детства мечтал. Увижу, кутну напоследок, а там уж и помирать не страшно. Думаю, ты поддержишь меня в этом начинании. А ты пока поживёшь у дочери, уверен, она поймёт нас…» Жена побелела. «Ты должен оставить квартиру мне и моей дочери, – прошипела она. – О Париже и думать забудь! Ишь, чего выдумал!»

Тут-то я всё и понял: моя жена была самой обыкновенной лицемеркой. Какая там к чёрту любовь! Пока мы с ней по целым дням лаялись, выяснилось, что диагноз мне поставлен ошибочно. И тут начала резко сдавать сама Надежда.

Интересно, где пребывает её душа? В аду? Скорее, всё-таки в раю: был бы Вельзевулом, я бы её в ад ни за какие коврижки не пустил. Почему? Да потому что она бы мне там весь порядок нарушила, а саму великую идею греха низвела бы до уровня плевка мимо урны.

Уверен, ей место в райских кущах: там таких ханжей – пруд пруди. Взять хотя бы любого из двенадцати апостолов.

Но её смерть неожиданно меня потрясла. Потрясла настолько, что я был близок к отчаянию. Я вдруг почувствовал себя сиротой. После похорон я больше недели не появлялся на работе. Сидел дома, пил «в одного» и никого не принимал. Мои верные друзья проявили не свойственную им деликатность. Меня никто не беспокоил, мне никто не звонил.

Прошло дней десять, и я отправился на работу. Забрёл по-свойски в кабинет к Бочкарёву, тогдашнему ректору и моему близкому другу. Он проводил «летучку» с заместителями. Увидев меня, заместители со скорбными лицами привстали. Ректор быстро свернул совещание, усадил меня перед собой и некоторое время молчал, морща нос и сверля меня своими поросячьими глазками.

– Ну, ты как?.. – наконец спросил он.

Я вздохнул. Мол, чего спрашиваешь, и так всё понятно.

– Всё это вздор, – вдруг сказал он. – Все это х…я, – он употребил крепкое словцо, – главное, ты-то жив!

Бочкарев воздел палец к потолку и выкрикнул:

– Главное – ты жив! Пойми, дурак, это же самое главное! А всё остальное – х…я! Не переживай. Найдём тебе новую жену, во сто раз краше прежней. А лучше – обойдись пока вообще без жены. Тем более что план по жёнам ты перевыполнил. Пять жён! Это ж каким надо быть напористым ослом, чтобы столько раз попадаться на один и тот же крючок! Да ты, братец, пятикратный осёл!

И тут впервые за несколько дней я улыбнулся. Я разглядывал своего друга и думал. Безоглядный цинизм и необоримое себялюбие – вот его главное духовное богатство и основная нравственная ценность. И крепкая вера в то, что все люди думают одинаково. Пусть всё валится в тартарары. Пусть всё вокруг тебя перемрёт. Пусть. Только был бы жив ты. Смерть не страшна, если она не касается тебя. Если кто-то помер – так ему и надо. Позиция ребёнка, приходящего в восторг по любому поводу. Всегда бодр и весел, как говаривал один знаменитый жизнелюб.

Кстати, дочка Надежды никакого наследства не получила. Да и какого чёрта лысого она должна была что-то получить?! Ведь всё так называемое совместно нажитое имущество целиком и полностью принадлежало мне. Ибо досталось мне от отца. А наследство отца – я имею в виду абсолютно всё: и материальное и духовное, – для меня свято.

С той поры минуло несколько лет. Боль утраты притупилась. Но оживилось чувство ревности. Поразительно! Я ревновал! И ревновал так остро и болезненно, словно жена была жива, и я только что уличил её в неверности.

...Всего за несколько минут я прожил полжизни. Таково свойство человеческой памяти. Если бы жизнь проносилась с той же скоростью, с какой мелькают воспоминания, то мы, люди, уподобились бы мотылькам-однодневкам.

Я заметил, что стал мыслить не просто трюизмами, а целыми тюками трюизмов. Видно, старею. Вряд ли мои расхристанные мысли и тревожные воспоминания интересны Господу, подумал я. Я решил, что самодельная молитва не готова к отправке наверх. Впрочем, если Бог существует, Он и без моей молитвы прекрасно осведомлён обо всём – в том числе и о том, что варится у меня под черепной коробкой.

…Я бросил взгляд за окно. Поезд подлетал к «Кутузовской»: пора было выходить.

 

 

 

Чтобы прочитать в полном объёме все тексты,
опубликованные в журнале «Новая Литература» в январе 2026 года,
оформите подписку или купите номер:

 

 

 

 

	Поделиться: