Золотая формула, или Приключения профессора Старосельского

	Поделиться:

 

 

 

Этот текст в полном объёме в журнале за январь 2026:

 

На чтение потребуется 7 часов | Цитата | Подписаться на журнал

 

18+

 

 

 

Мне и прежде доводилось задумываться о намерениях потусторонних сил касательно моей персоны. Кем, по их задумке, мне надлежало стать? В каком качестве предстояло оттрубить свой век, и чем я должен был его завершить? Триумфом? Разочарованием? Благостным покоем? Пантеоном бессмертных? Сточной канавой?

И было мне видение! Оно выскочило из неких метафизических закоулков и застыло у меня на пути, возникнув непосредственно перед дверями приёмной дантиста Розенфельда. Кто-то в тёмных одеждах, с вызолоченными рогами и бычачьим хвостом, кто-то, от кого ощутимо потягивало паровозной топкой и у кого над плечами вздымались огромные иссиня-чёрные крылья, грозно надвинулся и прогремел у меня над ухом:

– Сточной канавой, говоришь? Очень хорошо. Сточная канава – это как раз то, чего ты заслуживаешь!

Я быстро закрыл глаза. И тут же открыл их снова. Видение исчезло.

Я оглянулся. Возле газетного киоска топтался радиофицированный оборванец из метро и смотрел в мою сторону. Не знаю, какого рода музыку слушал он на этот раз. Но и сейчас вид, готов поклясться, у него был одухотворённый. Уголок грязной рубашки по-прежнему выглядывал из ширинки. Оборванец отвёл глаза, зашевелил губами, то ли напевая, то ли что-то тихо проговаривая. Господи, неужели этот следит за мной?..

…Я задержался у массивной двустворчатой двери. Воззрился на сияющую латунную табличку.

Текст на табличке гласил, что за дверями находится кабинет доктора Розенфельда, дипломированного стоматолога, которому в соответствии с Законом о частной врачебной практике официально разрешено копаться в полости рта любого индивидуума, при условии, что у индивидуума есть проблемы с зубами и нет проблем с наличностью.

Интересно, а как становятся стоматологами? Или судмедэкспертами? Или патологоанатомами? Особенно – патологоанатомами. Неужели мечтают об этом с детства? Или приходят к такому диковинному решению после долгих и мучительных раздумий в нежном юношеском возрасте? Легко понять восторженного отрока, который горит желанием стать знаменитым путешественником, артистом или писателем. Труднее понять того, кто с детства грезит о гнилых зубах. Или жаждет порыться в содержимом желудка трупа. Профессии, бесспорно, полезные, нужные, но мечтать о бормашине, скальпеле или прозекторской ножовке, которой пилят рёбра…

Я позвонил, замок щёлкнул, двери сами собой распахнулись, и я с тяжёлым сердцем вступил в приёмную.

Сестричка, и вправду, оказалась прехорошенькой. Надо бы узнать у Мишки, есть ли у неё подружки. Саму сестричку Розенфельд, естественно, до поры до времени никому не уступит.

Девушка повернула ко мне кукольное личико.

Я прижал руку к щеке и, состроив страдальческую гримасу, прошепелявил:

– Старосельский. Смертельно больной. По предварительной записи. Прибыл точно по расписанию.

Девушка улыбнулась. Зубы у неё были фарфоровые.

– Пройдите, доктор ждёт вас, – проворковала она.

В приёмной находилась полная женщина с золотушной девочкой-подростком. Они расположились на низком кожаном диванчике. Женщина держала на коленях иллюстрированный журнал. У девочки были некрасиво расставлены ноги. Я успел заметить, что у мамаши и дочери густо подведены глаза.

Мамаша при моём появлении не подняла головы, девочка же бросила на меня дерзкий взгляд. И едва заметно подмигнула.

Слегка озадаченный, я пересёк приёмную и толкнул дверь в кабинет.

И вот же причуды подкорки и затуманенного зубной болью сознания! В то время как малолетка строила мне глазки, а её мамаша листала журнал, а пола белоснежного халата моего друга Мишки Розенфельда от сквозняка взметнулась и на мгновение зависла в воздухе, а я, прерывисто вздыхая, переступал порог кабинета, меня внезапно охватило неистовое желание пережить всех, кого видели в эти минуты мои глаза.

Мишку, учитывая его образ жизни, не так уж трудно представить в роли главного героя на кладбищенской церемонии. Мамашу золотушной девчушки пережить раз плюнуть: она – моя ровесница. Хуже с самой девчушкой, она моложе меня лет на тридцать. Кстати, такие вот золотушные да малокровные, беспрестанно болея и чуть ли не умирая, живут, к сожалению, куда дольше самых победительных здоровяков. Оставалась миловидная сестричка. Но на нее у меня просто не хватило времени.

– Закрой дверь и садись, – буркнул Мишка. Он был сегодня не в духе. Позже он рассказал, что жена уличила его во лжи. Некая анонимная доброжелательница (подозревать можно было кого угодно) сообщила ей о новой Мишкиной возлюбленной.

Заурядных потаскушек красавица Регина ему прощала. Но тут, похоже, дело было нешуточное.

Утром, по привычке роясь в карманах мужа, она обнаружила платок со следами губной помады. Всё бы ничего, и Мишка бы отбрехался, но платок был женский. И, что самое главное, платок был батистовый и кружевной. Помимо этого, он нёс в себе ароматы дорогих духов: Регина в этом разбиралась. И Регина, сопоставив платок и донос анонима, почувствовала угрозу своему не совсем тихому семейному счастью. И надавала Мишке тумаков.

...Мишка в кабинете был один, он редко прибегал к помощи ассистентов, работал, так сказать, по старинке. Мишка быстро осмотрел полость рта и, не скрывая ликования, вынес вердикт:

– Экстракция!

– Что это значит?

– Удалять!

– Может, пломбу?

Мишка отрицательно замотал головой.

– Не смеши меня!

Я взглянул на мощные Мишкины руки.

– Чёрт с тобой! Рви!

Мишка оживился. Он даже заурчал от удовольствия.

Я возмутился:

– Чему радуешься, живодёр?

Мишка взял в руки стоматологические щипцы.

– Я бы поостерёгся оскорблять вооруженного дантиста!

У Мишки внезапно поднялось настроение.

– Нуте-с, как будем удалять? С обезболиванием? Или без?

– То есть, как это – без?! – перепугался я.

Вместо ответа Мишка нацедил что-то в мензурку из большой бутыли с узким горлом и приказал:

– Пей, несчастный трус! Спиритус вини ректификати. Лучший в мире анестезин.

– Ты с ума сошёл!

– Не рассуждай, мизерабль! На спирте вся российская медицина держится!

Я поднёс мензурку к носу и содрогнулся.

– А закусить?

Розенфельд вытаращил глаза:

– Ты что, жрать сюда пришёл?!

Я задержал дыхание, влил спирт в глотку и, вывесив подбородок над чашей плевательницы, запил тепловатой водой из пластмассового стаканчика.

Через минуту приятно зашумело в голове. По всему телу разлился блаженный жар. Сердце захлестнуло чувство безмерной доброжелательности, смешанной с равнодушием ко всему на свете.

Я открыл рот и закрыл глаза.

Пока Мишка хозяйничал у меня во рту, я думал, а в чём же смысл жизни? В детях, в любимой работе, в богатстве, в женщинах?

Чтобы продуктивно думать над всем этим, надо располагать временем. А какое у современного горожанина время? И говорить-то неохота.

Раньше было иначе. У всех времени было навалом. И некоторые самостоятельно мыслящие индивидуумы стали задумываться над тем, как бы это праздное время с пользой приспособить к себе. Этим можно объяснить появление отшельников. Живших в уединении и питавшихся, – для чистоты эксперимента, чтобы не отвлекаться на аппетит, – всякой мерзостью. Хорошо если это были акриды...

Наедине с собственной душой они пытались овладеть всемирной мудростью. И что? Многим это удалось?

Перед мысленным взором выплыли слова: «Одиночество тогда имеет смысл, когда оно не насильственно. Отшельник же всегда не свободен, он не самостоятелен в размышлениях: за него думает Бог. Вернее, Библия».

Интересно, кому принадлежит сие изречение?

Человек задуман Создателем как стадное животное. И попытки отдельных субъектов отбиться от стада, обособиться и уединиться, чтобы подумать о смысле жизни, приводят к тому, что отбившиеся становятся либо поэтами, либо философами. И то и другое плохо. Поэты и философы, как известно, самый пропащий народ. Им не позавидуешь. Хуже живут только сумасшедшие и алкоголики.

…Как сквозь вату, я слышал Мишкин голос:

– Та-ак...

Вероятно, из альтруистических побуждений Мишка комментировал свои эволюции:

– Делаем тракцию... Накладываем щипчики…

Я слышал, как он сопит от усердия. Наверно, высунул язык, подлец…

– Будет немножечко больно... – продолжал сопеть Мишка. – Придётся потерпеть. Зато боль проходит практически сразу. А при анестезии – долго, да и язык деревенеет... А кому ты, спрашивается, нужен с деревянным-то языком? Ну, теперь держись!

Я напрягся.

– Йехх! – выдохнул Мишка.

Раздался хруст, и меня пронзила резкая боль. Я громко застонал.

– Не ори, дурак!! – зашикал на меня Мишка. – Пациентов распугаешь!

Я продолжал постанывать: боль, казалось, усилилась.

– Вот она, нынешняя интеллигенция! Какой-то паршивый зуб, а он воет, словно его на кол посадили, – стыдил меня Мишка. – Мужик ты или не мужик? Угомонись, представь себе, что ты на приёме у гинеколога. Да открой же глаза!

Я повиновался.

Мишка показал мне желтоватый осколок.

– Сука! – прошептал я окровавленным ртом. Осколок произвёл на меня гнетущее впечатление. Менее всего он походил на зуб человека. Скорее уж, на зуб собаки. А ведь ещё минуту назад он был частью меня!

– Оправь его в золотую рамочку, – Розенфельд хмыкнул. – Сделай из него амулет и повесь на шею, басурман ты этакий.

Мишка не обманул: боль утихала быстро. А я тем временем принялся размышлять о своей новой знакомой. И тут я вспомнил, что в субботу меня ждёт не только встреча с Леной. В субботу я приглашён на день рождения к Гураму. Гурам Рыжемадзе, видный учёный, директор крупного научного центра и наш общий с Мишкой друг, в субботу отмечал сорокалетие. Какой никакой – юбилей.

Кстати, день рождения – прекрасное решение вопроса, куда мне в субботу отправиться с Леной. Итак, суббота, Гурам Рыжемадзе, высотка на Котельнической, там у Гурама стометровая квартира на 26-м этаже, прямо под облаками. Карские шашлыки, мангал на балконе – дым до небес, жирная копоть повсюду, даже на шпиле, увенчанном звездой с серпом и молотом. От приятеля, шеф-повара «Арагви», – лобио, чахохбили, цыплята табака, сациви. Из винных подвалов славного города Кварели – Цинандали, Ахашени и Мукузани.

Гурама уговаривали снять банкетный зал в «Метрополе», но он наотрез отказался. «Ну, что вы! Какие рестораны! Нет ни копейки! – сокрушался он и удручённо подкатывал глаза. – Все сбережения, включая премиальные от Фреда Кавли, сожрали научные изыскания». Думаю, это правда. Но не полная. В научных – и не только научных – кругах поговаривали, что месяц назад он юной жене своей, ослепительной Марине, купил «Майбах» за триста тысяч долларов.

Гурам разбил юбилей на две половинки, предусмотрительно разбросав их во времени. На одну половинку, пожиже, приглашались друзья и родственники. На другую, побогаче, – большие начальники, иностранные гости, бизнесмены, банкиры, депутаты и прочая нечисть.

Я посмотрел на Розенфельда.

– Суббота... – начал я.

– Да помню я.

Мишка, склонившись над раковиной и что-то мурлыча себе под нос, мыл руки.

– Постарайся не касаться языком травмированной области, – сказал он. – И не причмокивай! В последнее время у тебя появилась отвратительная привычка издавать губами прихлёбывающие звуки! Словно ты бегемот и взасос целуешься с другим бегемотом. Повторяю, не вздумай подсасывать и причмокивать!.. Иначе может начаться кровотечение – да такое, что тебе десять Розенфельдов не помогут! А теперь ступай, подожди в приёмной. Я тем временем займусь одной юницей. Потом мы продолжим прения. Надеюсь, у тебя хватит такта не делать непристойных предложений моей новой помощнице?..

 

 

 

Чтобы прочитать в полном объёме все тексты,
опубликованные в журнале «Новая Литература» в январе 2026 года,
оформите подписку или купите номер:

 

 

 

 

	Поделиться: