Золотая формула, или Приключения профессора Старосельского

	Поделиться:

 

 

 

Этот текст в полном объёме в журнале за январь 2026:

 

На чтение потребуется 7 часов | Цитата | Подписаться на журнал

 

18+

 

 

 

…Я вернулся в приёмную. Девочка, шаркая кроссовками, прошмыгнула, лучше сказать, просочилась, в кабинет. Её мамаша уронила голову на грудь и закрыла глаза. Журнал, шелестя страницами, сполз у неё с колен и упал на ковёр. Похоже, страдания дочери женщину не волновали.

Я плюхнулся в кресло и с удовольствием вытянул ноги.

Украдкой любуясь красивой сестричкой, я вспоминал, как отличился Мишка на дне рождения Поверинова. Было это в прошлом году.

…В самом начале торжества, когда гости рассаживались за богато убранный стол и кто-то опытный уже выцеливал плотоядным глазом блюдо с разварной осетриной, Мишка встал, отодвинул стул и покровительственно оглядел шевелящиеся ряды гостей. В правой руке Мишка держал стопку с водкой.

Слабость Мишки – сразу всё и вся расставлять по своим местам. Первое место он, естественно, всегда оставлял за собой.

Короче, он стал вести себя так, словно гости пришли не к Поверинову, а к нему, к Михаилу Львовичу Розенфельду.

Мишка красив той особой русско-еврейской красотой, которая бывает только у одесситов и уроженцев Арбата: у него пронзительно-синие глаза, раздвоенный сластолюбивый подбородок и волнистые волосы с каштановым отливом. Он ладно скроен. Он почти одного со мною роста. Он похож на молодого Кирка Дугласа. Только красивее. Мишка всегда любил быть в центре внимания, вот и тогда...

«Отвык я от тостов, – произнёс он тоном бенефицианта, донельзя избалованного вниманием публики. – Но сегодня я не могу молчать. Сегодняшнее деньрождение...»

Тут его перебила незнакомая дама с халой на голове.

«Сегодняшний день рождения, вы хотели сказать...» – поправила она его. В голосе её звучала искусственная любезность, сдобренная педагогическими нотками.

Мишка повернул голову и упёрся взглядом в педагогическую женщину. Глаза его загорелись опасным огнём. Но на женщину это не произвело ни малейшего впечатления. Мишка заметил это, гневно пожевал губами и, сильно возвысив голос, отчеканил:

«Я сказал то, что хотел сказать, и готов повторить это снова и снова. И если какая-то… – Мишка сделал паузу, чтобы насладиться оторопелым молчанием, – и если какая-то старая швабра… – он опять пожевал губами, – будет мешать мне!..»

Мишка тогда разозлился не на шутку. Я с весёлым нетерпением ожидал, как события будут развиваться дальше.

Под возмущённые выкрики мужа дамы и ропот гостей Мишка выпил свою водку и опустился на стул. Все подумали, что он угомонился. На самом деле Мишка затаился. Он баюкал в себе злобу. Чтобы при первой же возможности прицепиться, придраться к кому-нибудь, неважно к кому, и от души поскандалить. Но все были чрезвычайно осмотрительны и не дали Мишке ни малейшего повода учинить дебош. Это его ещё больше разозлило, и он принялся сажать одну стопку за другой. И, естественно, быстро нарезался.

Уходя, он обматерил всех приглашённых, а хозяину квартиры дал затрещину. И я его за это не осуждаю.

Досталось и хозяйке, которая пыталась урезонить разбушевавшегося гостя. Она, светски сощурив глаза, потребовала, чтобы Мишка навеки забыл дорогу в её дом. Помню, она ещё сказала, что «её квартира – не место для грубых пикировок и низких эскапад». При этом она театрально выбросила руку в сторону двери. В ответ Мишка обозвал её «мандавошкой».

Мишка, конечно, не подарок. Но я уверен, ему многое простится. Если не на этом, то на том свете.

Поверинов мерзейший тип. Я бываю у него лишь потому, что в его доме отменно кормят: у него всегда найдётся и украинское сало, и горилка с перцем, и маринованные корнишоны из Молдавии, и рыбка с Азова. И ещё, у него очень миловидная дочка. Я всё жду, когда же она, наконец, выскочит замуж.

 

 

*   *   *

 

– Во мне она нашла эквивалент своему прежнему супругу, – донёсся до меня Мишкин голос. Рабочий день моего друга подошёл к концу, и мы могли спокойно почесать языками.

Я опять сидел у него в кабинете и снова в стоматологическом кресле. Мишка со стаканом в руке стоял у раскрытого окна и курил.

Я испытывал неприятное теснение в груди. Словно мне не зуб удалили, а ту часть сердца, которая управляет жизнелюбием. Мне было безмерно тоскливо.

Я вспомнил, что первый раз в жизни испытал состояние томительного уныния в пятилетнем возрасте. Какого-либо повода печалиться вроде бы не было. Но в памяти осталось воспоминание об ощущении острейшей щемящей тоски. Возможно, повлияла непогода. Помню, тогда был серый ненастный день и нескончаемо лил дождь.

Долгое время я полагал, что сердце, то есть душа, находится в области желудка. Причём в нижней его части, прямо под пупком. На самом же деле сердце находилось там, где ему положено, а под пупком действительно располагался желудок, который, вероятно, и возбуждал во мне это скорбное тоскующее чувство, ибо в тот печальный день он был пуст по самой прозаичной причине: меня забыли накормить обедом. Я перепутал физиологию, то есть чувство голода, с сердечной тоской. А может, и не перепутал, может, так оно и было?..

После удаления зуба я словно на время возвратился в детство. В тот серый ненастный день.

– Да, именно во мне она нашла этот чёртов эквивалент, – сердито повторил Мишка. – Регина утверждает, что я страшный грешник и отличаюсь от её первого мужа только возрастом и размерами детородного органа... Возрастом – в сторону уменьшения, а размерами – соответственно, в сторону увеличения. В остальном я такой же негодяй.

– С последним не могу не согласиться, – сказал я, – хотя я не знаком с первым мужем твоей жены.

– Не знаю, простит она меня или нет. Да, я грешник. Но осознание того, что я грешен, пришло ко мне не тогда, когда я изменил Регине, а полчаса назад – когда я сверлил зуб этой малявке. Мне вдруг захотелось сделать ей больно. Чтобы она выла, как обезьяна, которой крутят яйца. А уж когда она коленкой прикоснулась ко мне!..

– Лолита?

– Какая там, к чёрту, Лолита! Просто испорченная девчонка. Таких сейчас пруд пруди. Кстати… ты не поверишь! Эта малявка… кто бы мог подумать?.. – Мишка засмеялся. – Только что я выслушал от неё два взаимоисключающих признания. Вот послушай. Она вдруг прижалась ко мне и сказала: «Доктор, я от вас балдею». А через десять минут, после бормашины, она прошипела: «Я вас ненавижу!».

– Я и не предполагал, что практикующие стоматологи способны вызывать у девушек столь сильные эмоции.

– О, знал бы ты, сколько в этом кабинете мне было сделано нескромных и поэтому чрезвычайно соблазнительных предложений! Приходит такая, вся из себя, молодящаяся фифа, благоухающая дезодорантами, ухоженная, тугая, как подушка… ну, как тут устоишь? …и спрашивает: «Доктор, вы ведь не сделаете мне больно?» – «Можете не беспокоиться, – говорю, – больно вам не будет. Обещаю». – «Я готова на всё, – продолжает она жеманно, – только бы вы не сделали мне больно». – «На всё?» – спрашиваю я холодно. Она заглядывает мне в глаза, хлопает накладными ресницами и страстно молвит: «На всё, на всё!»

– И тебе не стыдно?

– Я давно перестал это делать. Противно стало. Одна мысль, что баба, отдаваясь, думает при этом не обо мне, а о своих чёртовых зубах…

– Хочешь, дам тебе совет?

Мишка с интересом посмотрел на меня. Он всегда прислушивается ко мне. Чтобы потом всё сделать наоборот.

– Вам с Региной надо обзавестись детьми.

– Что за слово такое – «обзавестись»? – поморщился Мишка. – Ты хочешь, чтобы я превратился в почтенного отца семейства? Это пока не для меня. Я законченный эгоист, я так сильно себя люблю, что на любовь к ребёнку у меня ничего не останется.

Некоторое время мы молчим. Мишка таращится в окно и ерошит шевелюру.

– А что Соловей?.. – наконец спрашиваю я.

Соловей, он же Петька Соловьёв, наш старинный приятель. Он известный беллетрист. Каждые два-три месяца выдаёт по книжке: строчит как из пулемёта.

– Так что Соловей? – повторил я.

– Опять пишет какой-то роман, – скривился Мишка. – Пятьдесят первый, кажется. Вот-вот переплюнет Донцову.

 

…Когда Соловей был молод, он был страстен. И эту страсть стремился перенести на бумагу.

Но читатель этого не замечал. Критики считали его чёрствым, примитивным, банальным.

Говорили, что он слишком холоден и циничен, чтобы браться за написание душещипательных романов, требующих от автора нежной чувственности и тонкости при живописании сердечных переживаний.

Никому и в голову не приходило, что автор на самом деле хорошо знаком с вышеозначенными сердечными переживаниями. Его личная жизнь практически полностью состояла из длинной череды полных драматизма амурных историй, которые, как правило, заканчивались для него либо изменой предмета обожания, либо женитьбой, что подчас бывало во сто крат страшнее самой жестокой и коварной измены.

...Когда он поднабрался беллетристического опыта, ему уже перевалило за тридцать. Страсти поулеглись. Зато прибавилось мастерства.

Писал он в первой половине дня, обычно натощак – чтобы желудок был пуст, а голова свежа.

Он признавался, что после обеда ему не работается: он любил сытно и вкусно поесть, а обильная еда, как известно, вызывает неудержимое желание завалиться на боковую.

Поэтому совершенно естественно, что после обеда Петька, отдуваясь и оглаживая живот, влёкся к качалке, где, обложившись подушками, дрых до ужина. За ужином следовал какой-нибудь телесериал, за сериалом – сон на всю «насосную завёртку».

На следующий день всё повторялось. Так шли годы. Утром – рабочий стол. Днём и вечером – тоже стол, только уже обеденный. Потом – качалка, сон и телесериалы.

Сердце его было холодно, пульс ровен, а рука тверда. Массовый читатель вдруг заметил, как изящно и проникновенно пишет он о любви, страданиях и душевной боли.

Он приобрёл репутацию искуснейшего психолога, прекрасно разбирающегося в хитросплетениях сердечных переживаний и движениях человеческих душ.

Пока он храпел в своей качалке, рыгал бараньей котлетой и пускал сладкие слюни, критики на все лады восхваляли его творения, полные страсти, свежести и романтики.

Примерно раз в год, чтобы окончательно не очуметь от всей этой писанины, Петька нарушает заведённый порядок. «Пора идти в народ, – говорит он, горделиво задирая подбородок, – надо творчески встряхнуться, духовно очиститься и обновиться!» И Петька без оглядки пускается во все тяжкие. На день-два, иногда на неделю, он исчезает из дома. Потом, небритый, осунувшийся, с красными от беспутства глазами, но внутренне «обновлённый и посвежевший», возвращается к своим дурацким психологическим эпопеям. «Для меня это то же самое, – восклицает он с восторгом, – что для других отдых в подмосковном доме творчества или сентиментальное путешествие в Венецию».

Где на самом деле проводит эти дни Соловей, не знает никто. Я бы не удивился, если бы узнал, что Петька коротает время в обществе истопников, наливаясь дешевым портвейном. Или пьянствует с деревенскими трактористами. Все мы, как говорится, не без причуд. Но у Петьки этих самых причуд выше крыши. Временами он преступает грань, которая отличает нормального человека от сумасшедшего, и впадает в состояние лёгкого помешательства. Впрочем, с кем этого не бывает?

Был в его писательской жизни печальный период, когда заведённый порядок нарушился, и Петька оказался никому не нужен. Его перестали печатать. Такое случается сплошь и рядом. Но его, как всегда, спасла женщина. Но об этом позже.

 

 

*   *   *

 

С Мишкой я распрощался под вечер. Он отправился домой улаживать отношения с женой. Я же по пути к себе, на Воздвиженку, заехал в бар, чтобы немного развеяться, а потом дома, до ночи, бродил по комнатам, гулким от пустоты, и держался за щёку.

Я ходил по квартире и томился. Мой изощрённый мозг экспериментатора и исследователя буксовал. Я никак не мог справиться с непростой задачей: что надо сделать, чтобы вскарабкаться на вершину государственной власти? Мысль о власти всё чаще и чаще приходила мне в голову. А как иначе я могу помочь несчастным старухам с чёрными глазами?

Кстати, входную дверь я открыл всё тем же ржавым ключом, который накануне подобрал у лужи под фонарным столбом.

Надо бы не забыть завтра же врезать новый замок.

…Как всякий образцово-показательный холостяк, я люблю порядок. Я хорошо знаю, что и где у меня лежит. Так вот, в кабинете было что-то не так. Я не мог сказать, что́ именно не так. Вроде, всё было на месте. Ничего не пропало. И всё-таки я чувствовал, кто-то ворошил мои вещи, кто-то рылся в моих бумагах. Подсознание, которому я верю, нашёптывало, что порядок обрёл чуждую мне нарочитость.

Перед сном я, как обычно в последнее время, открыл окно и выглянул во двор. В отдалении, на слабо освещённой спортплощадке, какие-то немолодые энтузиасты, среди которых была одна женщина, играли в футбол.

А под окнами, на лавочке, сидел всё тот же усатый субъект в сером плаще и всё так же дымил сигарой. Казалось, он никуда не уходил. Субъект поднял голову и уставился на меня.

Некоторое время мы молча созерцали друг друга. Что-то в облике таинственного усача заставило меня насторожиться. Кого-то он мне напоминал. Кого?..

Так ничего и не вспомнив, я захлопнул окно и задёрнул шторы.

Во мне всё более и более крепла уверенность, что за мной установлена слежка.

 

 

 

Чтобы прочитать в полном объёме все тексты,
опубликованные в журнале «Новая Литература» в январе 2026 года,
оформите подписку или купите номер:

 

 

 

 

	Поделиться: