Золотая формула, или Приключения профессора Старосельского

	Поделиться:

 

 

 

Этот текст в полном объёме в журнале за январь 2026:

 

На чтение потребуется 7 часов | Цитата | Подписаться на журнал

 

18+

 

 

 

…Москва велика. Но сколько раз я случайно встречал своих знакомых и друзей, натыкаясь на них в самых неожиданных местах. Утром я отправился в Сандуны и там, в высшем разряде, нос к носу столкнулся с Петром Соловьёвым. Вид у Петьки был потрёпанный: глаза мутные, руки дрожат, короче, классический вариант. Плюс царапины на ногах, ссадина на груди и синяк под глазом. С чувством глубокого удовлетворения я отметил, что знаменитый писатель выглядит несравненно хуже меня.

Поначалу он молчал. Даже не поздоровался. Только холодно кивнул. Я подумал, может, он переживает одну из тех разновидностей встряски, которая ведёт к духовному обновлению?

После второго захода в парилку и второй бутылки пива он оттаял.

– Это когда я через забор сиганул, – сказал он, показывая царапины. – А это, – он повернулся ко мне спиной, – когда ейный муженёк за мной по квартире гонялся с утюгом. С раскалённым! Когда он успел его накалить?!

Под Петькиной правой лопаткой я увидел характерное пятно от ожога.

– Поверишь, – продолжал Соловей, – сам дохленький, просто мозгляк, а силищи в нём, что в твоём носороге. Еле я от него отбился. Но некоторые чрезвычайно важные детали нижнего белья утрачены безвозвратно. – Петька страдальчески сморщил лицо и пояснил: – Дело в том, что мои праздничные, выходные трусы остались там, в их семейной спальне, завалились куда-то. Для меня это настоящая трагедия! – он возвёл глаза к потолку. – Они у меня от Кельвина Кляйна были. Дорогие. В цветочках и с кармашком для презервативов. Разумеется, трусы рано или поздно найдутся. Это понятно. И мозгляк натянет трофей на себя и примется в нём щеголять. Даже не знаю, как я это переживу… Очень жаль трусов. Очень. Может, позвонить ему и попросить прощения? Позвоню и скажу, что больше не буду. Как думаешь, вернёт он тогда трусы или нет? Должен же он понять, что его жена согрешила не с олигархом, которому трусы девать некуда, а с нищим русским писателем, у которого трусов-то раз-два и обчёлся.

…Соловей первый раз женился ещё в бытность свою студентом. Его избранницей стала дочь действующего генерала. Жила она с родителями на Большой Садовой, рядом с гостиницей «Пекин».

Квартира была огромная, с камином, двумя балконами, бильярдной-библиотекой, несколькими спальнями, шестидесятиметровой столовой, кабинетом и гостиной со старинным беккеровским роялем, на котором, впрочем, никто не играл.

Многие подозревали Соловья в этической нечистоплотности, в намерении вскарабкаться на Олимп, используя выгоды удачной женитьбы. Ибо генеральская дочка никак не подходила к роли возлюбленной. Не говоря уже о роли жены. Она выглядела так, словно её только что извлекли из стиральной машины. Она не пользовалась косметикой. Очки носила с такими мощными окулярами, что казалось, будто она рассматривает вас в лупу. При этом она щурилась; создавалось впечатление, что она приноравливается, как бы половчее насадить вас на булавку.

Невозможно представить человека, который мог бы испытывать к этому бесцветному созданию хотя бы малейшее подобие любовного влечения. Тем не менее, у этой серенькой мышки на втором году замужества завёлся любовник, молодой и успешный карьерный дипломат. Соловей знал об этом. И никак не препятствовал связи.

Жену Соловья звали Марией. Он любовно величал ее Марусей.

В ванной, намыливая голову шампунем, который из-за границы привозил любовник его жены, он беспечно напевал:

 

– У моей Маруси

Два веселых гуся:

Один серый,

Другой белый,

Два веселых гу-у-ся!

 

Иногда по ночам его ни с того ни с сего начинали обуревать первобытные желания. Он приваливался к спине жены и, лаская её жёсткое, как гладильная доска, тело, жарко шептал непристойности.

Жена вяло отбивалась, ссылаясь на головную боль.

Он усиливал натиск. Чтобы желание не скукожилось, он воссоздавал в воображении красочные картины безумств и любовных ристалищ, в которых когда-либо принимал участие. Если это не помогало, он сумасшедшим усилием воли пытался возбудить в себе ревность к её любовнику, памятуя, что даже тень ревности удесятеряет сексуальное желание.

– Я имею на тебя неотъемлемое, – сипел он, мусоля ей ухо слюнявыми губами, – освящённое вековыми традициями и конституцией преимущественное право собственника. Ты принадлежишь мне безраздельно. Принадлежишь мне, только мне и больше никому!

Притом, повторяю, он знал, что она ему неверна. А она знала, что он это знал.

Маруся обожала сильно пахнущие сыры. Предпочитая всем остальным Мюнстр. От неё всегда пахло этим мерзейшим сыром. Петька говорил, что целовать Марусю это всё равно, что целовать ногу. Словом, первая жена никуда не годилась.

Петька рассказывал, что в те годы ему чуть ли не каждую ночь снился один и тот же сон. Якобы во время любовных утех он случайно убивает жену. Сначала пугается, а потом сам себя успокаивает: «Ну, убил и убил. Ничего тут не поделаешь. Не я первый, не я последний. Достаточно вспомнить Отелло…». В ванной приступает к разделке трупа. Работает пилой и топориком. Работа грязная и утомительная. Сплошные сухожилия, кости и твёрдое как камень мясо. Шутит: «Да, из этого рагу не приготовишь». Устав, делает перекуры. Выходит на балкон, мечтательно задумывается: «А всё-таки хорошо, что я её того… прикончил». Он вдыхает полной грудью свежий вечерний воздух, любуется закатом. «Вот она – свобода!»

Рассказывая это, Петька страшно хохотал и косил глазом. Думаю, уже тогда он был немного не в себе.

…Тогда же он решил написать роман. Так называемый «женский». Повествование должно было вестись от первого лица. Он был убеждён, что таинственную природу женской души по-настоящему способен постичь только мужчина. Общеизвестно, что великие любовные романы написаны мужчинами. «Анну Каренину» написал мужчина. И «Мадам Бовари» – мужчина. И ни одной женщине, даже если она выскочит из кожи, никогда не подняться до таких художественных и психологических высот.

Главное, понял Соловей, при написании всё время помнить, что ты женщина. Чтобы войти в образ, он проштудировал знаменитую «Систему» Станиславского, который большое значение уделял искусству перевоплощения. Правда, нигде у Станиславского он не нашёл строк о том, как должен вести себя мужчина, если он принял твёрдое решение – хотя бы на время – перевоплотиться в женщину.

Соловей придумал заглавие: «Откровения любви». По его задумке, это должно было быть чем-то вроде дневников, которые главная героиня ведёт на протяжении нескольких десятилетий.

Каждый раз, садясь за рабочий стол, он приговаривал: «Помни, дурья башка, помни, что ты женщина, помни, дубина, о перевоплощении!». Соловей напряжённо работал полгода. Наконец роман был завершён и вручён знакомому редактору. Тот приступил к чтению. Вскоре сослуживцы услышали, как редактор истерично хохочет. Чуть позже хохотала вся редакция.

…Повествование начиналось с описания позднего московского утра. Красавица-героиня, проводив любовника, нежится в постели и мечтает о том, как бы перевести его в разряд женихов. Повалявшись в кровати, она, томно потягиваясь и зевая, встаёт, подходит к окну и произносит монолог – что-то бессмысленно-романтическое из Игоря Северянина. Затем направляется в ванную комнату.

Счастливо напевая, она, склонившись над раковиной, распаривает лицо, намыливает его и… начинает бриться «Вилкинсоном».

Таким образом, попытка в соответствии с «Системой» войти в образ провалилась.

…Первый неудачный опыт отвадил Соловья от литературы на долгие пять лет, в течение которых он успел развестись с Марусей, окончить университет, на короткое время остаться там в качестве ассистента, потом поступить на работу в «толстый» литературный журнал и снова жениться. На этот раз он женился на дочери министра путей сообщения.

Непосвящённым могло показаться странным, что Соловей, сын прачки и животновода (так он всегда представлялся при знакомстве с хорошенькими барышнями), так удачно подбирал себе выгодных невест.

Надо было крепко и надёжно сидеть в номенклатурной обойме, чтобы тебя принимали в домах, расположенных на главных улицах и проспектах столицы.

Он и сидел. Прочно. И надёжно. Да, действительно, его мать была прачкой, но какой!.. Она заведовала банно-прачечным трестом, в котором трудилось около тридцати тысяч работниц. Если бы всё это происходило в царской России, она имела бы чин тайного советника. То есть была бы штатским генерал-лейтенантом. Да и отец, если на то пошло, не был простым животноводом: он был героем социалистического труда и заместителем министра мясомолочной промышленности.

…В молодости Петька обожал розыгрыши, жертвами которых становились даже матёрые университетские преподаватели. Один такой розыгрыш, литературно приглаженный, я предлагаю вниманию читателя. Итак…

«Преподаватель военной кафедры, отставной полковник, издаёт вздох облегчения. Он только что закончил читать лекцию об отравляющих и нервнопаралитических веществах. Два часа – не шутка. Чесать языком столько времени – испытание серьёзное.

Полковник, удовлетворённо насвистывая, опускает конспект на дно объёмистого портфеля, из брючного кармана извлекает носовой платок, любовно разворачивает его, прикладывает к носу и с шумом начинает прочищать нос. Затем, не отнимая платка от лица, повеселевшими глазами обводит аудиторию.

– Ну что, господа студенты, вопросы есть? – бодро спрашивает он.

Студенты устало крутят головами. Какие могут быть вопросы после четырёх «пар»?

И тут студент-второкурсник Петька Соловьёв, обычно спавший на унылых лекциях полковника, внезапно просыпается и с места выкрикивает:

– Разрешите обратиться!

Сокурсники поворачивают головы и во все глаза смотрят на Петьку. Они-то знают, что тот проснулся неспроста.

– Руку тянуть надо! – недовольно гундосит полковник из-под платка.

– Простите…

– Товарищ полковник!

– Простите, товарищ полковник.

– То-то же… Ну, обращайтесь, – милостиво разрешает преподаватель; он аккуратно складывает платок и промокает им лысину.

– Скажите, пожалуйста, товарищ полковник, – говорит Петька, голос его звучит торжественно и слегка трагично, – что будет, если наши враги в качестве оружия массового поражения применят фенолфталеин?

Лектор вжимает голову в плечи: слово «фенолфталеин» он слышит впервые. Лицо его багровеет. Полковник опять разворачивает платок, опять прикладывает его к носу и начинает лихорадочно сморкаться.

При этом он смотрит на студента глазами, полными ненависти.

Проходит минута, затем – другая.

Полковник страдает и продолжает сморкаться. В аудитории не слышно ничего, кроме трубных носовых звуков.

«Вот же говнюк! Нашёл о чём спрашивать! Какой-то фенолфталеин… Чёрт его знает, что это такое… Хорошо, если отравляющий газ или взрывчатка. А если ни то и ни другое?.. Все замерли, суки, ждут. Ждут, что я опростоволошусь и ляпну какую-нибудь глупость. А ведь могу ляпнуть. Надо придумать что-нибудь эдакое... Вот только что? А пока буду сморкаться. Но, чёрт возьми, не могу же я, в самом деле, сморкаться до скончания века! Никакой нос не выдержит!..»

Полковник отнимает платок от лица и с таким глубокомысленным видом погружается в его изучение, словно это не платок, а приложения к Строевому Уставу. Потом, скомкав, нарочито медленно засовывает платок в карман галифе.

В аудитории воцаряется гробовая тишина. Кажется, студиозусы перестали дышать.

Полковник бросает на Петьку короткий взгляд.

«Чёрт знает, что на уме у этого негодяя. Впрочем, парень вроде без подвоха. Морда круглая, глупая… Как у Швейка. Что же ему сказать-то, этому гаду? Как выкрутиться?..»

Хриплым голосом полковник приказывает:

– Студент Соловьев, повторите вопрос!

Тот, как ни в чем не бывало, повторяет:

– Что будет, если наши враги в качестве оружия массового поражения применят фенолфталеин?

У полковника начинает дёргаться глаз.

И вдруг его, что называется, осеняет, и ответ приходит сам собой. Он обводит аудиторию наполеоновским взором и, вытянув руку вверх, с пафосом возглашает:

– Народы мира этого не допустят!

Аудитория содрогается от громового хохота.

То, чего другим не удаётся достичь даже путём многолетнего кропотливого труда, полковник с лёгкостью сделал за несколько секунд: всего пять слов, и в среде студенчества он снискал себе славу великого острослова».

 

 

*   *   *

 

С понятиями морали у Соловья никогда не возникало проблем. Как-то я сказал ему, что если бы на его пути оказался младенец, которому он бы случайно отдавил ногу, он бы не только не извинился, а ещё и отвесил бы ему оплеуху, чтобы тот не путался под ногами.

Петька одарил меня безоблачной улыбкой. «Да, и я поступил бы совершенно правильно, – проникновенно сказал он. – Ибо без беспринципности и безнравственности не было бы великих людей. Великие люди – носители великих идей. А как, спрашивается, можно воплотить великую идею в жизнь, не нарушая общепринятой морали? Беспринципность и аморальность, даже порочность, лежат в основе любого серьёзного начинания…» Он в ту пору был уже известным писателем и убеждал всех, в том числе и себя, что принадлежит к когорте бессмертных.

Кстати, Петька в роли мужа дочери министра путей сообщения продержался недолго. Спустя неделю после свадьбы он кубарем выкатился из квартиры главного железнодорожника страны. Тому показалось, что Петька ухлёстывает за его женой. «Не повезло, – хладнокровно прокомментировал Петька своё поражение, – что поделать, не повезло. Но какая была фемина! Я не мог не заняться ею. Порох, а не женщина! Дочь по сравнению с ней – кастрюля с переваренными макаронами».

 

 

 

Чтобы прочитать в полном объёме все тексты,
опубликованные в журнале «Новая Литература» в январе 2026 года,
оформите подписку или купите номер:

 

 

 

 

	Поделиться: