Золотая формула, или Приключения профессора Старосельского

	Поделиться:

 

 

 

Этот текст в полном объёме в журнале за январь 2026:

 

На чтение потребуется 7 часов | Цитата | Подписаться на журнал

 

18+

 

 

 

После Сандунов моё настроение улучшилось настолько, что я решил понаведаться в Институт. Да и Соловей заметно приободрился. Он искоса посмотрел на меня и осторожно осведомился:

– Могу ли я и моя новая подруга сегодня вечером нанести тебе визит вежливости?

– Можешь. Но при условии, что твоя подруга прихватит с собой ещё одну подругу. Для меня.

– У нее нет подруг! – отрезал Петька.

…Прикрыв пострадавшую щёку легким шарфиком, я шествовал по институтским коридорам, величественно раскланиваясь направо и налево. Все знали меня, и я знал всех. Нелепо размахивая руками и слегка подпрыгивая, промчался мимо меня восьмидесятилетний профессор Ниссельсон. Год назад неспортивный нескладный Ниссельсон неожиданно для всех увлёкся спортом. И не чем-то безмятежным, вроде городков или неторопливых пеших прогулок, а рискованными водными лыжами. Увлёкся страстно. И успешно. Ниссельсон был оптимистом, каких поискать. Он был женат. Но жил один в трёхкомнатной квартире в самом центре Москвы. Кто только не перебывал там… Его старинный приятель, ректор Института Бочкарёв, водил туда девок с улицы. Да и сам Ниссельсон, несмотря на свои 80, ещё вполне мог тряхнуть стариной. Жена же, которая его боготворила, постоянно – и зимой и летом – торчала на подмосковной даче, окультуривая огородные сотки. И не смела высунуть оттуда носа. Ниссельсон был семейным тираном. Причём он был убеждён, что творит добро и что жена его безмерно счастлива.

Ниссельсон был ярым поборником теории «мысленного эксперимента». Всё решается под черепной коробкой оригинально мыслящего учёного, говорил он. «Экономятся средства и время. Долой лаборатории со сложной и дорогостоящей аппаратурой! Если ты не можешь выстроить в голове более или менее сносную научную идею, если ты не в силах нарисовать в воображении опытное производство и мысленно запустить его, – грош тебе цена».

Пока был жив Бочкарёв, Ниссельсон со своей теорией творил чудеса. Он был удачлив и талантлив. Он легко обходился без помощников и громоздких установок. Опираясь на теорию, свои мозги, лист бумаги и карандаш, он успешно защитил кандидатскую, а затем и докторскую диссертацию. Возле него всегда толклись молодые дарования обоих полов, которым он всячески помогал. Он получил две премии Совмина. По его проектам были построены предприятия, продукция которых обеспечивала развитие отечественной электроники, атомной энергетики, приборостроения, авиационной и ракетно-космической техники.

Но вот Бочкарёв умер, и всё в жизни Ниссельсона резко поменялось.

«Какой ещё такой мыслимый эксперимент?! – обрушилось на него новое начальство, плохо знакомое с «теорией» и с теми, кто создал её задолго до Ниссельсона: вряд ли новым руководителям института были известны имена Вильгельма Вина и Густава Кирхгофа. Об Аристотеле и Галилее они, наверно, ещё что-то слышали, но чем те занимались, вряд ли догадывались. А ведь именно эти великие умы стояли у истоков «мысленного эксперимента». Ниссельсона вмиг отстранили от научной деятельности.

И неунывающий оптимист весь ушёл в спорт, оставив себе только лекции по материаловедению. Иногда он позволял себе открыто критиковать кадровую политику руководства. «Насажали тут родственниц, дочек да жён. Ни черта не делают, по целым дням лясы точат, пьют кофе в буфете, часами курят да вяжут мужьям шерстяные рейтузы».

Его держали как отживающую достопримечательность, как реликт, как пережиток архаичных научных эпох. Ко мне Ниссельсон относился с симпатией. Видно, чуял своим орлиным носом родственную душу.

Один раз, видимо, сам того не желая, он надурил меня. В тяжёлые для страны времена профессор Ниссельсон решил заняться бизнесом. Он стал мелким дилером. Продавал противоугонные устройства. Зная, что я являюсь владельцем машины, он предложил мне за 150 долларов приобрести надежнейшее приспособление. Прикреплялось оно на внутреннюю сторону лобового стекла при помощи резиновой присоски.

– Чудо современной техники! Действует безотказно! Устанавливают на боевые самолеты, – доверительным тоном сообщил он.

– Разве у нас угоняют самолеты? – удивился я.

– А разве нет?! – он с ехидцей посмотрел на меня. – А теперь ставим мысленный эксперимент: злоумышленник проникает в салон вашего авто с намерением совершить преступление, то есть, выкрасть радиоприёмник. Противоугонное устройство через три секунды реагирует на проникновение враждебного объекта воем сирены. Ошарашенный злоумышленник в панике ретируется. Приёмник спасён.

Ниссельсон извлёк из кармана нечто подозрительное, из красной резины, похожее на миниатюрный клистир.

– Вот, рекомендую, – с этими словами Ниссельсон прикрепил это нечто под крышкой моего стола и отошёл в сторону, – приступаем к демонстрационному реальному эксперименту…

Ровно через три секунды малюсенький кабинет едва не разнесло на куски. Мне показалось, что под столом заработал двигатель реактивного бомбардировщика. Я разом оглох на оба уха. Мы с Ниссельсоном выскочили в коридор. Навстречу нам спешили перепуганные сотрудники лаборатории.

– Что я говорил! – радостно восклицал Ниссельсон. – Действует безотказно!

Приёмника я лишился через неделю. Его украли вместе с чудом современной техники. С приёмником ворам пришлось повозиться – он был на фигурных болтах. А вот с чудом проблем не возникло: воришки просто отлепили его от стекла.

 

В лаборатории мне сказали, что обо мне уже несколько раз справлялся ректор. От всей души посулив ему чёрта, я поплёлся на третий этаж, где в просторных прохладных кабинетах гнездились высшие чины Института.

Ректор был человеком со стороны. К науке он не имел ни малейшего отношения. Звали его Сергеем Ивановичем Берендеевым.

После смерти прежнего ректора, моего близкого друга академика Бочкарёва, Институт почти полностью захватила группировка, состоявшая из бывших министерских бюрократов. Она действовала слаженно, неумолимо и безжалостно, как семья изголодавшихся удавов. Из Института исподволь выдавливалась старая институтская гвардия, сформировавшаяся как научная школа ещё в сталинские времена.

Я давно смирился. Раз и навсегда поняв, что бороться со всем этим злом может либо герой, либо ненормальный: это всё равно что в глухом переулке в одиночку сражаться с дюжиной головорезов.

Вообще-то чиновников Институт интересовал мало. Вернее, не интересовал вовсе. Их интересовало совсем другое. Их интересовали обширные площади, на которых стояли институтские корпуса. Они мечтали их стереть с лица земли, чтобы на их месте возвести бизнес-центр или пятизвёздочную гостиницу.

…Подпольно – правда, об этом знал весь Институт – я два года назад на базе лабораторной мастерской организовал малюсенький цех по изготовлению памятников для кладбищ.

Иногда в заказ попадали новые русские, не помышлявшие о похоронах и любившие украшать свои многокомнатные берлоги бюстами топ-моделей, ставших их любовницами или жёнами.

Бюсты, в зависимости от воли или каприза богатеев, изготовлялись либо из бронзы, либо из мрамора, либо из гранита.

В мастерской работали два талантливых скульптора. Иногда ваятели запивали.

В запои они входили мягко, постепенно, так сказать поэтапно, и извещали о них заранее. «Левушка, друг ты наш сердешный, – говорили мастера, лаская меня ультрамариновыми алкоголическими глазами, – не бойся, все в срок сделаем. Памятник будет, что твой огурчик!» И точно, ни разу не подвели.

Я старался как можно меньше попадаться на глаза начальству. По этой причине бывал я в Институте не чаще двух-трёх раз в неделю. Меня трудно было застать на рабочем месте. Я вроде как бы и был, и вроде меня как бы и не было.

Я принёс в Институт три почти новых пиджака. Один, из тяжёлого твида, всегда висел на спинке стула у меня в кабинете, второй, светло-бежевый, летний, болтался на гвозде в одном из лабораторных помещений. Третий, в крупную клетку, похожий на клоунский, подаренный Петькой и, по его клятвенным заверениям, снятый им с пьяного Евгения Евтушенко, пылился у моих скульпторов в подсобке.

Наличие пиджаков недвусмысленно намекало на то, что их хозяин где-то рядом, что он просто вышел. Переизбыток пиджаков никого не удивлял. Если мной интересовался кто-то из высшего институтского руководства, мои верные соратники отвечали, что заведующий лабораторией или приболел, или отбыл в местную командировку. Так вели себя многие руководители среднего институтского звена. К этому привыкли. А лаборатория тем временем работала, жила, сотрудники по мере сил «двигали науку» и исправно получали зарплату.

Эту манеру руководства, как бы из укрытия, я перенял у своего предшественника, членкора «Большой Академии» Лёни Шихмана, который уверял: чем реже бываешь на работе, тем лучше.

«В тени меньше потеешь», – говаривал он.

«Надо уметь правильно наладить механизм управления коллективом, – втолковывал он мне. – Надо дать людям возможность работать без оглядки на начальство. Больше самостоятельности, больше умеренной и здравой инициативы! Но... – тут Лёня со значением шевелил бровями, – чтобы ни у кого не могло возникнуть крамольной мысли, что можно вообще обойтись без шефа, надо иметь некий оселок, на котором всё держится. Самое простое и верное – это подпись. Которую на некоторых исключительно важных документах не имеет права ставить никто, кроме тебя».

Несколько лет назад Шихман отправился на лето к дочери в Штаты. Да там и остался. Теперь Лёня читает лекции в каком-то университете на Восточном побережье. А я унаследовал его лабораторию.

...Моя официальная научная тема была где-то на задворках науки, лаборатория больших площадей не занимала. Сотрудников у меня было раз-два и обчёлся. Это я к тому, что лаборатория не привлекала к себе пристального внимания со стороны институтского и министерского начальства.

Повторяю, лаборатория была малочисленна. Зато в ней работали крепкие профессионалы, среди которых попадались истинные подвижники науки. Такие, как Сева Долгополов и Маша Кругликова. Обоих я знал ещё со студенческих времён.

Это были бессребреники, которые в работе видели смысл жизни. Как ни странно, такие люди ещё не перевелись. Я старался платить им больше, подбрасывая из кладбищенских и «бюстовых» денег. Тем более что каждый из них был обременён семьёй. У Севы не работала жена, а у Маши был малолетний сын и муж, которого я видел два раза, и оба раза тот был вдрызг пьян.

У Севы и Маши были самостоятельные темы. Чем на самом деле занимался я и как использовал их работы, они вряд ли догадывались.

Много лет я действовал как генератор и селекционер. Я работал методично, незаметно и планомерно. Как мудрый муравей из известной сказки. Я складывал, собирал, отсеивал, просеивал, отбирал, откладывал, снова складывал, группировал; я строил фортификационные научные укрепления, потом сам же их разрушал и на их месте возводил новые, прочнее и выше прежних.

В конечном итоге вся эта титаническая работа вылилась в короткую формулу, полную феерического динамизма и космической мощи.

Формула, рождённая мною в ночной тиши, была озарением. Но не только. Это был результат многих других бессонных ночей, когда я с неистовой страстью молил своего индивидуального научного бога о чуде, которое увенчало бы мои многолетние попытки прорваться к вершинам науки.

...Пока я никому не мешал. Или, скорее всего, до меня просто не доходили руки. Но до меня могли добраться в любой день, в любой час, в любую минуту – это я хорошо понимал. И тогда мне несдобровать: не спасут ни дипломы, ни профессорское звание.

...Вернёмся же к Берендееву. Сергей Иванович Берендеев, нынешний ректор и мой непосредственный начальник, прежде работал в министерстве.

По слухам, Сергей Иванович у министра, когда тот был ещё руководителем главка, был кем-то вроде денщика и носил за ним домашние туфли без задников и большущий кожаный портфель, набитый бутербродами.

Теперь министр обзавёлся новым слугой, а Берендеева пристроил на тёплое местечко в наш Институт.

Бывшему чиновнику страшно хотелось, чтобы все принимали его за учёного. Для этой цели он уже второй год отращивал себе профессорскую бороду. Она очень ему шла, и со временем Берендеев приобрёл поразительное сходство с Менделеевым, портрет которого велел перенести из конференц-зала к себе в кабинет.

Я помнил этот портрет. Вернее, историю, связанную с ним. В начале восьмидесятых двое студентов выпускного курса, взбодрив себя портвейном, торжественно пронесли его по Красной площади на первомайской демонстрации вместо портрета Карла Маркса в одной компании с портретами Энгельса, Ленина и Брежнева. Никто ничего и не заметил.

…В кабинете ректора царил полумрак, что было мне на руку. И всё равно я сел так, чтобы Берендеев не мог видеть мою травмированную щеку.

Начал Берендеев издалека, с энтузиазмом приступив к описанию тех задач, кои ставит перед Институтом возрождающаяся российская наука. Поминутно опуская голову и подглядывая в шпаргалку, он торжественно известил меня, что сравнительно недавно появилась целая отрасль новых знаний. Называется она «нанотехнология». Последнее слово он произнес с расстановкой, как бы скандируя.

Я подобострастно наморщил лоб и кивнул, сказав, что кое-что слышал об этом.

Мой ответ придал ему уверенности, он тоже кивнул и, бросив короткий взгляд на портрет изобретателя Периодической системы, с ещё большим пылом продолжил:

– Эти самые… нанотехнологии впитали в себя самые новые достижения физики, химии и биологии. – Берендеев оторвался от записей и воззрился на меня: – Вы представляете себе, самые новые! Наиновейшие! – вскричал он и добавил тихо, как бы по секрету: – Этим занимается сам Чубайс!

И тут Берендеев начал разворачивать предо мной такие ослепительные перспективы развития нанотехнологий, что в какой-то момент я начал опасаться за его рассудок.

– Существует возможность создания с помощью нанотехнологий молекулярной решётки четвёртого измерения, – он опять нырнул в свои записи. – Человечество впадет в спячку, – пророчески выкрикнул он, – напоминающую коматозное состояние, при котором Единое Лучистое тело будет удерживаться у материального носителя серебряной нитью жизни…

Видимо, Берендеев и сам понял, что перегнул палку, и поэтому оборвал себя на полуслове. Он нервно поправил галстук и уставился на меня широко раскрытыми сумасшедшими глазами.

– Собственно, я пригласил вас вот по какому поводу…

Я сдвинул брови и попытался изобразить на лице выражение повышенного внимания и готовности выполнить любое задание, сколь бы сложным оно ни было. Думаю, мне это удалось. А сам подумал: что ему надо, этому мышиному жеребчику? Неужели что-то пронюхал?..

– До меня дошли слухи, что… – он сделал паузу. Грамотно, ничего не скажешь. Вот она, министерская выучка, подумал я.

– До меня дошли слухи, что… – повторил он и немигающими глазами уставился на меня, – что во вверенной вам лаборатории налажено производство…

У меня на лбу выступила испарина.

– Словом, мне доложили, что в лаборатории негласно изготовляются скульптуры для нужд частных лиц! Это возмутительно! В обход законодательства вы приняли на работу двух ваятелей, законченных пьяниц, чуть ли не алкоголиков… Если честно, я ничего не имею против этого: общеизвестно, деятели искусства не могут не пить… Но, повторяю, это же нарушение трудового законодательства!

Я перевёл дух. Значит, ему неизвестно, чем на самом деле я занимаюсь в своей лаборатории.

– Сергей Иванович, вы же знаете: бюджетных денег выделяется до смешного мало. Лаборатория же, как села на хозрасчёт при царе Горохе, так никак не может с него слезть. То есть, я хотел сказать, с хозрасчёта, а не с царя Гороха.

Берендеев нетерпеливо мотнул головой.

– При чём здесь какой-то Горох! Я ж не об этом. Скажите, они, эти ваши спившиеся каменотёсы… они хоть иногда бывают трезвыми? Если да, то могут ли они изготовить в кратчайшие сроки бюст одного… – Берендеев замялся, – вернее одной… жены одного… короче, для одного очень влиятельного лица?

– Я слышал, министр в прошлом году обзавёлся молоденькой и хорошенькой женой.

Берендеев с укоризной посмотрел на меня.

– Лев Николаевич, с вами невозможно разговаривать. И вот ещё что, – он опять замялся, – я бы попросил о скидке. Это моя личная просьба.

Я сделал круглые глаза. Берендеев заметил это.

– Чёрт с вами, называйте цену. Только не зарывайтесь!

– Вы правы, – холодно произнёс я, – скульпторы, действительно, порой выпивают. И потом, сейчас они работают над очень ответственным заказом.

– Мы не на базаре! – одёрнул меня ректор.

– Именно поэтому… – я посмотрел ему прямо в глаза. Берендеев заёрзал в кресле.

– И что же это за заказ?

– Солопов…

– Солопов?! – переспросил Берендеев. От изумления у него встопорщилась борода.

Солопов, наш прежний министр, погиб в прошлом году. В автомобильной аварии. Когда земля на его могиле усела, у меня в лаборатории появился некий чрезвычайно обходительный господин с роскошными усами. Приятный усач был облачён в добротный серый плащ, на голове его была шляпа из плотного фетра. Отрекомендовался незнакомец старинным знакомым покойного. И вот с этим милейшим человеком я в доверительной обстановке с коньяком и миндальным печеньем оперативно и к обоюдному удовольствию решил вопрос о памятнике.

Знакомый бывшего министра аккуратно покусывал печенье, деликатно прикладываясь к стопочке с коньяком (коньяк я держу для особых случаев), крутил большой круглой головой, рыскал глазами, рассматривая спартанскую обстановку в моём кабинете. Усач чем-то напоминал кота – многоопытного кота, который знает, как с точностью до миллиметра вычислить дислокацию съедобного врага. Его взгляд как бы случайно остановился на стеллажах с папками. Потом надолго задержался на насыпном сейфе, в котором я храню бумаги без грифа «Совершенно секретно», но которые стоят всех других бумаг, такой гриф имеющих. Впрочем, они представляли ценность только для меня. Разобрать мои каракули не под силу никакому графологу. Да и не такой я дурак, чтобы самое главное держать в служебном сейфе, дубликат ключей от которого имелся в 1-м отделе. Главное хранилось у меня в голове.

Я запомнил фамилию визитёра. Лурье. Борис Борисович Лурье.

– Вам поручили изготовление памятника Петру Фаддеевичу Солопову?.. – продолжал изумляться Берендеев.

– А что тут такого? – в свою очередь удивился я.

Ректор впервые посмотрел на меня с уважением.

От Берендеева я вышел через пять минут. Двойник Менделеева выбил у меня обещание приступить к работе незамедлительно. Триста тысяч рублей – цена бюста – устроила и меня и, надеюсь, устроит моих запойных ваятелей.

Я мог бы сказать самому себе, что памятник Солопову теперь подождёт. Да, мог бы. Если бы готовый памятник уже не находился в лабораторной подсобке. Там он стоял с января. Я предусмотрительно утаил это от Берендеева. Скульпторы изготовили памятник ударными темпами за неделю. Но Борис Борисович Лурье более не появлялся. Так бывает. То ли его, отчасти скорбная, отчасти благородная, миссия закончилась на стадии выдачи мне аванса, то ли миляга Лурье утратил интерес к усопшему министру.

Вообще, я заметил, очень часто покойник занимает людские помыслы до той поры, пока свежа могила.

 

 

 

Чтобы прочитать в полном объёме все тексты,
опубликованные в журнале «Новая Литература» в январе 2026 года,
оформите подписку или купите номер:

 

 

 

 

	Поделиться: