Золотая формула, или Приключения профессора Старосельского

	Поделиться:

 

 

 

Этот текст в полном объёме в журнале за январь 2026:

 

На чтение потребуется 7 часов | Цитата | Подписаться на журнал

 

18+

 

 

 

Мы сидели на кухне, у меня на Воздвиженке, потягивали водку и вели неспешную беседу.

– Суки вы оба, – веско сказал Петька. – И вы это сами хорошо знаете.

Петька выглядел куда лучше, чем утром: руки не дрожали, синяк был заштукатурен и почти не заметен.

– Чем языком попусту молоть, – миролюбиво ответствовал Мишка, – поделился бы с нами своими творческими планами. Нам страшно интересно!

– Знали бы вы, как стало трудно писать! – с жаром воскликнул Петька, не заметив Мишкиной иронии. – Меня предупредили издатели, что если я не буду принуждать своих героев беспрестанно совокупляться, они перестанут меня печатать. Чёрт знает что такое!

– А я уверен, – заявил Мишка, – издатели правы. Читатель любит читать об этом самом деле.

– А я не уверен. О половых отношениях еще лорд Честерфилд сказал, что удовольствие это быстротечное, поза нелепая, а расход окаянный.

– Когда-то этот твой лорд Честерфилд в ажитации сморозил глупость, а ты превратил ее в афоризм, – глубокомысленно изрёк Мишка.

– Вообще, в мире творится чёрт знает что! – продолжал Петька. – Пригласили меня тут в один дом. Дом богатый, на Рублёвке.

– Там других не бывает. Там все богатые.

– Этот – особенно. Но я практически ничего этого не увидел.

– Как это?

– А так. Меня дальше кухни не пустили.

– Тебя, знаменитого писателя?!

– Они, как увидели, что я подкатываю к их дому на своём, как мне всегда казалось, роскошном «БМВ», изумились, как это кто-то смеет приближаться к ним на такой убогой иномарке.

– Единственная страна, – заметил Мишка, – где возможно такое дичайшее словообразование, – «иномарка», – это Россия. Скажи итальянец или американец «ауто страньери» или «форин кар», никто и не поймет, о чём речь.

– Они там, на Рублёвке, оказывается, – сказал Петька, – ездят только на «Порше», «Бентли» и «Хаммерах». Видели бы вы, как они хохотали! Вот они и зарядили меня на кухню обедать с прислугой. Чтоб знал своё место. Хорошо ещё, что не заставили чистить картошку и продувать макароны.

– Всё закономерно. Во все времена выскочки только так себя и вели. А твою роскошную машину пора экстрадировать на Кубу: там любят ездить на всякой рухляди.

Петька пожал плечами.

– Это моя первая машина, я ей очень дорожу, и после восстановления она как новая. Я её никому не отдам. Как сказал поэт, в России машина – это больше, чем машина. Это не машина, это символ. Сейчас, в минуту нежданной откровенности, я вам поведаю об одном печальном периоде своей жизни.

Петька сдвинул брови, по всей видимости, намереваясь вызвать в нас сочувствие.

– Это ещё до моей всероссийской известности было. – Петька погладил переносицу и тусклым голосом продолжил: – Ничто меня не радовало, всё разладилось. Я тогда в очередной раз развёлся, родители умерли... Я, так сказать, лишился моральной и финансовой поддержки. Я перестал следить за собой. Не мылся неделями! Со мной стыдились здороваться. Я кругом был всем должен, здоровье пошаливало… словом, хоть в петлю. В довершение всех бед, у меня украли пальто. Единственное! Украли зимой. И я с декабря по март ездил на работу в одном пиджаке. На меня все косились, но с расспросами никто не приставал. Тем не менее, я сам ко всем лез, объясняя, что меня послали за водкой. Вот, до чего я дошёл…

– Ты не можешь короче? – не выдержал Мишка.

Петька смерил его уничтожающим взглядом.

– Да, это было до того, как я стал знаменитостью, – повторил он громко. – А я ведь тогда не знал, что стану знаменитостью… Я полагал, что подошёл к черте, за которой ничего нет. Я потерял интерес абсолютно ко всему. И в первую очередь – к жизни. Мне казалось, что истоки моего уныния в самом унынии. Понимаете? Не в отсутствии денег, не в болезнях и не в чём-то ещё, а в моей страдающей душе. И вот тогда-то мне и пришла в голову спасительная мысль, которая меня в конце концов и поставила на ноги. А что если сейчас на меня свалится манна небесная, подумал я, и всё у меня разом появится? И машина, и новая возлюбленная, и деньги, и книги мои начнут читать по всей России… Изменится ли тогда моё отношение к жизни? Станет ли мне легче, если кто-то, какой-то сумасшедший богач, из прихоти одарит меня мешком денег? Избавлюсь ли я тогда от душевной тоски? И тут будто небеса меня услыхали.

– Манна?.. – поинтересовался Мишка.

– В общем, да, манна. Мне вдруг несказанно повезло и…

– Тебе повезло, что ты переспал с женой магната, – сказал Мишка.

– Не могу не согласиться. Действительно, мне невероятно подфартило. Мне посчастливилось быть соблазнённым женой медиамагната. Я так неистовствовал в постели, что она из признательности согласилась мне помочь. Она уговорила мужа вложиться в мой книжный проект. Этих денег с лихвой хватило и на издание, и на раскрутку. В результате выиграли все. В том числе её рогатый супруг: чтобы отвести ему глаза, она стала по ночам одаривать его такими бурными ласками, что он чуть с катушек не съехал. Магнат даже уволил свою личную секретаршу, очаровательную юницу, выпускницу балетного училища.

– А ты откуда это знаешь?

– Да она мне сама рассказала. Она вообще такая хулиганка, эта моя миллионерша.

– Я всегда говорил, что ты растленный тип! – сказал Мишка. – Ты дорого продал своё тело, прибарахлился, купил машину, с которой не хочешь расставаться, несмотря на то, что она дымит как паровоз!

– Чёрт с ней, с машиной. Если честно, я никогда не любил сидеть за рулём. Главное, что я вынес из всей этой истории, это то, что внутренний настрой зависит от внешних…

Тут взгляд Петьки случайно упал на часы.

– Царица небесная! – завопил он. – Почти семь! Я же опаздываю!

Оказывается, через минуту он должен быть у метро, где его ждёт встреча с очень серьёзной девицей, какой-то рафинированной особой из института США и Канады.

Уже стоя в дверях, он строжайше предупредил нас:

– Я скоро вернусь. Не один! Прошу вас хотя бы на сегодняшний вечер оставить вашу гнусную привычку всё сводить к разговорам о взаимоотношении полов. Будто других тем нет! И не материтесь. Даже шёпотом! Она очень интеллигентная и скромная девушка, и, хотя исповедует широкие взгляды, не испорчена нашим грубым веком. Сашенька из хорошей семьи. Папа у неё директор Публичной библиотеки, а бабушка переводила Пруста!

Последний довод сразил меня, и я сказал, что буду нем как рыба.

Мишка раскачивался на стуле и с беззаботным видом что-то напевал.

Соловей тут же повернулся к нему.

– Тебя это касается в первую очередь, мой милый друг, – сказал он со змеиной улыбкой, – вижу, вижу, тебя распирает желание мне нагадить. Но прошу тебя, как друга прошу, воздержись! Миша, ты же воспитанный и благородный человек. Только попробуй, подлец, сказать при ней какую-нибудь гнусность, и я расскажу твоей нынешней жене, что ты изменяешь ей со всеми моими бывшими жёнами!

Мишка продолжал раскачиваться на стуле. Соловей произнёс с надрывом, почти плачущим голосом:

– В последний раз прошу тебя – воздержись! Сделай это ради меня!

Сказав это, Петька пулей вылетел из квартиры и вприпрыжку помчался встречать свою пассию.

– Ты слышал? Интеллигентная и скромная девушка из института США и Канады! – фыркнул Мишка. – Широкие взгляды! Наверняка какая-нибудь кикимора, обсыпанная перхотью. Да ещё на костяной ноге. Он обожает таких. И что ей остаётся, этой кикиморе? Да то и остаётся, что, подпрыгивая на костяной ноге, исповедовать широкие взгляды.

Мы с Мишкой выпили и опять налили.

– Этот наш Петька, он же такая скотина! – сказал Мишка. – Ты знаешь, он подвержен влияниям, это заметно, когда читаешь его творения. Любая его книга говорит сама за себя. Я могу безошибочно угадать, что Петька читал накануне – перед тем как засесть за очередной роман. Если от его книги пованивает Джойсом, вернее, бараньими почками на углях, которые оставляют во рту отвратительный привкус с отдалённым ароматом мочи, – значит, перед этим он до одури накачался «Улиссом». Если я вижу, что он никак не может расправиться с предложением, которое начинается на одной странице, продолжается на второй, а заканчивается на третьей, то можно с уверенностью утверждать, что он только что осилил Льва Толстого или Маркеса.

Мишка грязно выругался.

– Был я тут у него. Сидит в своем порыжелом кожаном кресле, уткнувшись в монитор, и думу думает. «О чём скорбишь?» – спрашиваю. Он медленно поворачивает голову и смотрит на меня. «Что тебе нужно, мизерабль?» – отвечает. И всё это так высокомерно, словно я насекомое, а он слетел с золотого облака, где только что гарцевал на Пегасе… Пусть он только появится здесь с этой своей кикиморой на костяной ноге! Широкие взгляды… Я ей покажу такие широкие взгляды!

Из меркантильных соображений Соловей раз в неделю в Литинституте читает лекции по теории прозы. На самом деле он часами треплется со студентами, рассказывая им анекдоты о знаменитых писателях, а потом с чувством исполненного долга сломя голову несётся в кассу за своими сребрениками.

– Я слышал, он нанял «негра», – сказал я.

– Только не нанял, а закабалил. Петька, он… вот же пройдоха! – Мишка засмеялся. – Петька, значит, навесил одному талантливому студиозусу хвостов, и тому ничего не оставалось, как согласиться. Теперь Соловей кормит «негра» сырым мясом и держит в подвале. И тот строчит за него романы…

– А ты почему ничего не пишешь?

Когда-то Мишка увлекался поэзией и даже издал книжечку стихов. И, насколько могу судить, совсем не плохих.

– А о чём мне писать? О вставной челюсти? Можно, конечно. А что? Стоматологическая сага о пародонтозе! Баллада о золотых фиксах! Дело в том, что моя поэзия никому не нужна. Время и я пришли к непреодолимым противоречиям. Мы противостоим друг другу. Мы несовместимы. Нынешняя читающая публика меня не поймёт. Ей подавай дешёвое пойло. Оно будет хлебать его лоханями. Я непонятый гений. Я стою над толпой, которая смотрит себе под ноги и не видит меня.

– А Соловья она видит?

– А Соловья она видит. Потому что Соловей не возвышается над толпой. Он одного с ней роста. Это и привлекает обывателя. Нынешнему дураку-читателю нравится, что писатель такой же дурак. Когда я просматриваю Петькины книги... Словом, мне кажется, я не роман читаю, а скачу на бешеной кобыле по целинным и залежным землям. Или в шторм на утлой лодчонке пересекаю Ла-Манш. Он работает в рваном ритме, этот наш Соловей-пташечка. Причём он крайне неразборчив в средствах. Например, живописуя душераздирающую сцену расставания, он барабанит языком Аристофана, а когда хочет рассмешить читателя, берёт на вооружение мрачную лексику Кафки.

…Мишка не всегда был стоматологом. Почти три года он слонялся по коридорам и аудиториям филфака МГУ. Там он напитался филологической фанаберии, научился часами говорить ни о чём, что очень нравится экзальтированным дамам и высоко ценится в так называемых интеллектуальных кругах, и там же, на филфаке, познакомился с Соловьём.

Из университета Мишку выдернул отец, Лев Самуилович Розенфельд. Другом Льва Самуиловича был знаменитый московский дантист профессор Сироткин, который до своего отъезда в Штаты возглавлял едва ли не единственную в СССР платную стоматологическую поликлинику. Мишкин отец много лет проработал у Сироткина замом. Поликлиника размещалась в неказистом двухэтажном особнячке, притулившемся в Дохтуровском переулке, неподалёку от метро «Киевская».

Врачебный персонал поликлиники состоял из последовательных приверженцев радикальной стоматологии, то есть из профессионалов, которым было чуждо чувство сострадания. И я сам не раз слышал душераздирающие крики, которые вырывались из зубоврачебных кабинетов, словно из пыточных камер гестаповских застенков.

Легенда, в которую я свято верю, гласит, что однажды профессор Сироткин, славившийся болезненным пристрастием к изуверским шуткам, заманил туда подвыпившего полковника Генерального штаба, которого с рук на руки передал хирургу Баранову. Угрюмый, неразговорчивый, вечно небритый, Баранов был похож на холодного убийцу, каковым, как мне кажется, и являлся. У полковника были гнилые зубы. Баранов, тоже подвыпивший, на спор – без анестезии! – в один «заезд» выдрал у полковника шесть зубов. Чтобы пациент не брыкался, безжалостный Баранов на время экзекуции, не пожалев собственных подтяжек, крепко-накрепко приторочил полковника к креслу, а в рот ему вставил – чтобы не укусил – специальный фиксационный зевник для крупного рогатого скота.

Ополоумевший полковник, говорят, так орал, что его было слышно у пригородных касс Киевского вокзала.

Работали в поликлинике только евреи. У многих были русские фамилии. По этой ли причине или по какой иной, но пили там по-русски – то есть беспросветно. В три часа дня в кабинетах практически не оставалось ни одного трезвого врача. И годами это сходило им с рук.

Профессор Сироткин, бывший там не только главным врачом, но и главным сердцеедом, не менее раза в год полностью освежал корпус молоденьких и хорошеньких сестричек. Стоматологи – сплошь отчаянные ловеласы, пьянчуги и буяны – всемерно поддерживали эту традицию.

В конце концов, это случилось уже в начале девяностых, поликлинику прикрыли, и дружный коллектив стоматологов чуть ли не в полном составе отбыл на Брайтон Бич. Первым укатил главврач. Ходили слухи, что Сироткин окольными путями заблаговременно переправил за границу двенадцать миллионов долларов.

Единственный, кто не поехал за океан, а отправился на историческую родину, в Израиль, был Лев Самуилович Розенфельд, Мишкин отец.

…Мишка рассказывал, что когда он оканчивал третий курс филфака, отец провёл с ним своеобразную политико-воспитательную беседу.

«Хочешь всю жизнь отбарабанить учителем в общеобразовательной школе, чтобы за копейки учить русских гоев их же русской литературе? Курам на смех! Ведь вокруг тебя одни только гои, протри глаза, слепец! И ты думаешь, они, гои, поверят, что ты гой еси, добрый молодец?..»

Лев Самуилович давно присматривался к сыну. По его мнению, Мишка был очень сомнительным евреем.

Поэтому он посчитал нужным отметить:

«Никогда не забывай, что ты еврей. Хочешь, открою тебе главную еврейскую тайну? Вот слушай. Слушай и запоминай, балда. Не еврею не понять, что на дне души каждого еврея покоятся две, на первый взгляд несовместимых, истины, которые отличают еврея от представителей всех других национальностей. Во-первых, это трагическое, глубочайшее осмысление своей крайней ущербности, и, во-вторых, историческое осознание своей всепобеждающей исключительности, то есть гордыни. Это стержневые еврейские черты, определяющие...» – Лев Самуилович не договорил и махнул рукой.

Он бы вообще давно махнул на Мишку рукой, если бы за того не вступался отец Льва Самуиловича, самый старший Розенфельд – древний дед Самуил, который был убеждён, что еврей в России должен работать только в органах.

– Оставь в покое моего внука, – набрасывался он на сына, – ты сам ни черта не понимаешь! Евреи должны работать в органах. Да, только и только в органах! – изрекал дед Самуил, ковыряя вилкой в стальных зубах. – Помните, как нападали на евреев во время великих чисток?

– Когда-когда?

– Во время великих чисток, думкопф, в 37-м…

– Это когда одни евреи пересажали других евреев? – подначивал старика Лев Самуилович.

– Заткни пасть, поц! Что ты знаешь о том святом и великом времени! А вообще-то на евреев нападали всегда… – вздыхал дед Самуил и тянулся за стаканом. Его дневная норма – даже в старости – была не менее бутылки в день.

В последние годы он все разговоры сводил к НКВД, НКГБ, МГБ и КГБ.

«Там, в органах, всегда было много наших», – говорил он, почёсывая кадык скрюченными пальцами. Артрит, заработанный в далёкие сороковые в Заполярье при строительстве горно-обогатительного комбината, особенно разыгрывался после неумеренных возлияний. Но его это не останавливало.

Если кто-то из родных робко советовал ему поберечь здоровье и не налегать с таким остервенением на спиртное, он становился агрессивным.

– Разве я много пью?! Кстати, чтоб вы знали, право пить или не пить я завоевал в беспощадной борьбе с нашими классовыми врагами. Вы должны всегда помнить, что я ваше национальное достояние, дурачьё! – воинственно возглашал он. – А мои слабости давно переросли в мои достоинства…

Годы войны дед Самуил, имевший генеральский чин, провёл на Севере, в Норильске. Именно там он приохотился к выпивке. В нескончаемо долгие зимние месяцы мороз и арктические ветра достигали сумасшедшей свирепости. Чтобы не окочуриться, Самуил Розенфельд, бывший в те суровые военные годы заместителем у самого Авраамия Павловича Завенягина, спасался спиртом, который сам же себе и выписывал.

Дед был старым большевиком, ему полагался специальный партпаёк, за которым ездили в закрытый распределитель на улице Грановского. Поэтому даже в годы тотального дефицита стол в семье Розенфельдов ломился от яств. Чего там только не было! Бельгийские конфеты, голландские замороженные булочки, запаянная в металлические контейнеры вобла, белужьи балыки с Каспия, чешское пиво, шотландское виски, черная и красная икра, венгерская салями, датская ветчина, бразильский кофе, французские сыры, цитрусовые…

Была там и исландская сельдь, которой дедушка Розенфельд любил закусывать «Посольскую водку».

Продолжая скрести кадык, он добавлял: «Если бы не евреи, Советская власть пала бы еще в 37-м…» – и дед таинственно замолкал. Что он имел в виду?..

…Лев Самуилович уехал в Израиль в начале девяностых. К тому времени Мишка, малодушно поддавшись уговорам отца, бросил свой филфак и перебрался в мединститут.

За две недели до отъезда отец Мишки был проклят дедом Самуилом. Непреклонный большевик назвал сына изменником родины и фашистским отродьем. Лев Самуилович не знал, что делать с отцом. Покидать родное отечество тот категорически отказывался. Оставлять без присмотра одинокого старика было бесчеловечно. И тут дед Самуил проявил неожиданное благоразумие: он в одночасье умер. В возрасте 96 лет. Умер ночью. В постели. И что самое удивительное – не в своей. Подробностей не знаю. Мишка, уклончиво посмеиваясь, сказал, что у деда была любовница. «Не смерть – мечта! Смерть, так сказать, в седле».

Отставного генерала кремировали. Урну с прахом исхитрились забрать чуть ли не на следующий день.

Отец Мишки, дабы избежать волокиты и осложнений, аккуратно пересыпал прах старого Самуила из урны в бумажный кулёк, поверх уложил двести граммов конфет «Коровка» производства кондитерской фабрики «Красный Октябрь» и, миновав все таможенные и пограничные кордоны, преспокойно прибыл в международный аэропорт имени Бен Гуриона.

И спустя пять лет изменник родины похоронил своего отца на тель-авивском кладбище Нахалат Ицхак.

И на протяжении всех этих пяти лет Льву Самуиловичу приходилось сто раз доказывать израильским бюрократам, что он намерен предать земле не продукцию московской кондитерской фабрики, а бренные останки своего революционного отца. И все эти пять лет кулёк, обманным путём доставленный из России, простоял на крышке рояля в его тель-авивской квартире.

Наконец разрешение на захоронение было получено, и бывший чекист обрёл последний приют на исторической родине.

Мишка часто бывает у отца. Но переезжать не собирается. «Зачем? – говорит он. – Там стоматологов больше, чем в Москве тараканов».

 

 

 

Чтобы прочитать в полном объёме все тексты,
опубликованные в журнале «Новая Литература» в январе 2026 года,
оформите подписку или купите номер:

 

 

 

 

	Поделиться: