Золотая формула, или Приключения профессора Старосельского

	Поделиться:

 

 

 

Этот текст в полном объёме в журнале за январь 2026:

 

На чтение потребуется 7 часов | Цитата | Подписаться на журнал

 

18+

 

 

 

…Мы с Мишкой уже довольно долго сидели молча, каждый думая о своём. Я посмотрел на часы. Почти восемь. Соловей не подавал признаков жизни. Кикимора с длинным носом, костяной ногой и широкими взглядами, судя по всему, его надула.

И тут я вспомнил о золоте.

– Послушай, друг любезный… – начал я вкрадчивым тоном и в двух словах изложил Мишке свою просьбу.

– Ты хочешь продать золотой слиток? – Мишка искоса посмотрел на меня. – Откуда он у тебя?

– Если честно, у меня его ещё пока нет. Но скоро будет, я в этом уверен.

Мишка понимающе кивнул.

– Вес, проба? – деловито справился он.

– Примерно кило. Чистоты высочайшей.

Я не врал, чистота будет столь необычной, что это могло мне повредить. Она будет слишком высокой. Такой, которая приведёт специалистов в состояние если не помешательства, то крайнего изумления. Потому что такого золота не существует в природе. Такой чистоты не добивался пока ещё ни один человек на земле. Мне ещё предстояло довести, вернее, низвести, чистоту до привычной 900-й пробы, используемой в стоматологии.

– Сболтнёшь – с меня семь шкур спустят, – предупредил я. – Да и с тебя… заодно.

В этот момент прозвенел звонок.

– Ага, явились, голубчики! – обрадовался Мишка. – Ну, держись, Соловей-Разбойник!

Сияющий Петька чинно представил нас девушке.

Выглядела она молодо. Даже слишком молодо. Особенно для сотрудницы солидного учреждения.

– Саша, – назвалась девушка. Голос у неё был почти детский. Мне показалось, что Саше не больше двадцати. И была она премиленькая. Юное лицо, светло-голубые, почти прозрачные глаза, худенькая, ладная фигурка.

Неожиданная молодость, красота и скромный вид девушки смутили Мишку. Он исподлобья рассматривал гостью. Петька же молчал, потирал руки, покашливал и нервно передёргивал плечами.

Молчание затягивалось.

– Хотите, расскажу анекдот? – вдруг спросила Саша.

– Надеюсь, приличный? – оживился Мишка.

– А разве анекдоты бывают неприличными? – искренне удивилась девушка.

Мишка одобрительно крякнул.

– Ну, слушайте, – начала эта рафинированная особа, – заходит, значит, милиционер в подъезд, а милиционер огромный, страшный, сапожищами топочет. А в подъезде парочка. Школьники, почти дети. Ну, вы понимаете, они там… пристроились на подоконнике. Вернее, на подоконнике пристроился он, ширинка у него расстегнута, а она… а она склонилась. Страшный милиционер как гаркнет! «А вы что тут делаете, бесстыдники!». Ну, понятное дело, ребята перетрусили, девица с криком упорхнула, а парень по-прежнему сидит на подоконнике и в руках что-то держит. Милиционер присмотрелся, а это уши…

Мишка радостно заржал.

Соловей криво улыбнулся и так с этой улыбкой просидел весь вечер.

Разошлись около двенадцати. Я остался один. Снял с полки первую попавшуюся книгу. Это были «Письма к сыну» лорда Честерфилда. Читать их было невыносимо скучно. Казалось, лорд поучает не сына, а самого себя.

Заснул я с мыслью о Сашеньке. Она мне очень понравилась. Кажется, я ей тоже. Люблю девушек с широкими взглядами. Незаметно для Петьки мы с Сашенькой обменялись визитками. У Петьки и так много женщин. Теперь на одну будет меньше.

Перед сном я открыл окно и выглянул во двор. На скамейке сидел всё тот же подозрительный субъект и, склонив голову на грудь, сладко спал. Один ус у него отклеился...

Я вдруг понял, кого он мне напоминал. Субъект был точной копией Бориса Борисовича Лурье, того милейшего господина с кошачьей физиономией, что заказывал памятник покойному министру и смаковал мой коньяк.

Меня это не испугало, скорей, потешило.

 

 

*   *   *

 

…Страшная усталость навалилась на меня, и я провалился в сон, будто подо мной обрушился мост. Мне показалось, что я ухнул в пруд, полный лебяжьего пуха и лепестков роз.

И приснилось мне, будто я посетил свой Институт после десятилетнего перерыва. Вроде я где-то странствовал или отбывал срок, и вот вернулся...

Я знал, многие умерли. Но то, что я увидел, меня потрясло. Я не встретил ни одного знакомого лица! Я бродил по коридорам в надежде увидеть хотя бы тени людей, с которыми меня когда-то многое связывало. Увы.

Все мои знакомцы, бывшие коллеги, сторонники, кляузники, завистники, любовницы, друзья и недоброжелатели, – весь этот могучий жизненный пласт сгинул без следа и памяти. Весь этот людской массив рассредоточился, растворился в пространстве, вся эта громада людей и судеб исчезла, словно ее никогда и не было. Теперь приют этих людей – московские кладбища: приют тихий, неуютный, отвратительный.

Я продолжал уныло слоняться по институтским помещениям, которые были полны незнакомыми людьми. Эти незнакомцы оживлённо беседовали, не замечая меня: им не было до меня никакого дела. Я был окружён чужими людьми. Всем было наплевать на меня и на моё прошлое. Такого острого и болезненного чувства одиночества я не испытывал никогда.

Мелькнула безумная мысль, а не отправиться ли мне на кладбище? Там, по крайней мере, я буду среди своих. А что? Прибыть на кладбище и похоронить себя вместе со своими воспоминаниями, своим прошлым, своими мыслями о счастье, своими наивными мечтами о славе и своими горестями.

И тут я проснулся. Посмотрел на часы. Я спал всего полчаса.

Я лежал и прислушивался к себе. А ведь и правда, пройдёт совсем немного времени, и сон станет явью. Исчезнут все те, кого я вижу каждый день и кого увижу и сегодня, и завтра, и послезавтра. А вот что касалось более отдалённой перспективы, то она очень походила на сон. Пролетят десять или чуть больше лет, и произойдёт полная смена действующих лиц. Все исчезнут. И я вместе с ними.

Исчезнут не только люди со своим маленьким персональным счастьем и своими безмерными скорбями. Исчезнет главное – предназначение, смысл, целесообразность!

В моих рассуждениях не было ничего нового, всё это тривиально. Но когда мысль проникает в сердце, когда мысль поселяется в душе, тогда она, пропитанная чувством, обретает значение конечной истины. Ну, если и не истины, то, по меньшей мере, некоего откровения, которое останется с тобой навсегда. Ах, нет, больше ни слова!

…Честолюбие – сильная и в то же время слабая черта моего характера. Я понял одно: если честолюбец – мощная, одарённая личность, то всё в порядке. Если же честолюбием болен слабак, оно сожрёт его.

Оставалось определиться – кто я? Сильная личность? Или нет?.. И ещё, чего я хочу добиться? Богатства, славы, свободы? Если свободы, то какой? Великой свободы Пьера Безухова? Или болезненной свободы Раскольникова?

Или такой свободы, что целиком покоится на основании из звонкой монеты и хрустящих купюр. Когда твоё будущее зависит не от жизненных обстоятельств, а от твоей прихоти. Когда завтрашний день ты можешь начать уже сегодня с отдачи своему слуге распоряжений о покупке билета на утренний рейс в Гонолулу.

Впрочем, билет в Гонолулу – это дешёвка. И такая свобода – дешёвка. Моя извечная беда – всегда смотреть в финальную часть жизненной партитуры, видя только её конечный результат, вроде белоснежной яхты, десятимиллионной виллы на Канарах и стайки юных красоток. А надо обратиться к истокам, к вопросу о моём предназначении как индивидуума.

Зачем я родился? Если для того, чтобы давать распоряжения слуге, – это одно. А если для того, чтобы реализовать свои возможности, таланты, заложенные Богом, – это совсем другое.

Всё это так, но когда есть талант, а возможностей – кот наплакал, но ты горишь желанием жить красиво и со вкусом, что в таком случае делать? Не вешаться же, в самом деле!

Вот тогда-то и возмечтаешь о легендарном слуге в белой ливрее с золотыми позументами, готовом выполнить любое – даже самое вздорное – твоё желание.

 

…Я бездарно тратил годы на пьянки, легкомысленных женщин с лучистыми глазами девственниц и убогие удовольствия, вроде похода на футбол, шашлыков на пленэре и сидения у телевизора с печеньем и сладким чаем.

Я жил банальной жизнью. Но не только. Я и мыслил банально. Я мыслил не как взрослый побитый жизнью мужчина, а как избалованное дитя, у которого отобрали любимую игрушку. И которую вернут, как только дитя перестанет капризничать.

Но я не ребёнок. И никто ничего мне просто так не даст.

Одно время я, переживая затянувшуюся полосу неудач, подумывал направить свои помыслы в сторону религии. «А не испросить ли мне помощи у Господа? Мне почти сорок. Если я решил последний раз задуматься над своим будущим – сейчас самое время», – думал я.

Я всегда опасался обращаться к Богу с мелкими просьбами. Мелкая просьба – это не солидно и не серьёзно. Такой просьбой я уронил бы себя в глазах Создателя.

По этой причине несколько лет назад, когда мне довелось терпеть ужасающую боль, я поначалу обратился за помощью не к Богу, а к остаткам своего мужества. Когда же мужество всё-таки иссякло, я не стал обременять Господа пустыми просьбами, а просто позвал медсестру, которая и избавила меня от страданий, вкатив в ягодицу пару лишних кубиков баралгина.

Я пришёл к выводу, что если выкую внутри себя внушительную просьбу, вернее, крупномасштабную мольбу, да ещё смогу грамотно её обосновать, то Господь не сможет её не заметить. Всё дело в величии замысла. Мне нужно было доказать Господу, что я не простой смертный, а Личность. Нужно было выделиться на фоне нескончаемой вереницы просителей.

Я прекрасно понимал, что Господь не ростовщик и с Ним не пристало торговаться. Надо было сразу договариваться о цене. Об окончательной и единственной цене. На кону стояла моя нетленная, бесценная и в то же время никому не нужная душа.

Подсознательно я приберегал просьбу на чёрный день.

Господь был моей последней надеждой, моим последним духовным прибежищем.

Если уж и Господь не поможет, думал я, то стоит ли тогда кипятиться? Вернусь к своему телевизору, сладкому чаю и шашлыкам на пленэре. И к мечтам о ливрейном слуге.

…И тут я вспомнил, что Господь внял-таки моим мольбам и одарил меня прозрением! Меня прожгла страшная мысль, а не позабыл ли я, пока спал, Золотую Формулу?.. Я спрыгнул с постели и ринулся к письменному столу. Возжёг лампу под зелёным абажуром, нашёл карандаш и, ломая грифель, принялся выводить каракули на клочке бумаги.

Через минуту Золотая Формула обрела законченный вид. Отныне этот бесценный клочок бумаги – мой пропуск в бессмертие. И, если меня не укокошат раньше времени, этот клочок сделает меня миллионером. То есть человеком, у которого дистанция от каприза до его исполнения измеряется не метрами, а толщиной бумажника.

Я натянул брюки, набросил на плечи халат. Сунул бумажку с Формулой в карман. Потом налил себе полстакана виски и сел в глубокое кресло, на столик поставил поднос с бутербродами.

В голове шумело. Словно по мозговым извилинам прогулялся весенний ветер. Было приятно осознавать, что мир за окном спит. Бодрствовал только я да те несчастные, для которых ранний подъём не прихоть, а досадная необходимость.

 

 

 

Чтобы прочитать в полном объёме все тексты,
опубликованные в журнале «Новая Литература» в январе 2026 года,
оформите подписку или купите номер:

 

 

 

 

	Поделиться: