Золотая формула, или Приключения профессора Старосельского

	Поделиться:

 

 

 

Этот текст в полном объёме в журнале за январь 2026:

 

На чтение потребуется 7 часов | Цитата | Подписаться на журнал

 

18+

 

 

 

Я делал уже третий глоток, когда заверещал мобильник.

– Всё ясно, ты продолжаешь пьянствовать, – услышал я.

Я бросил взгляд на часы. Четыре утра.

– Как ты узнал, что я не сплю?

– Проезжал мимо и увидел свет в окошке...

– Надеюсь, ты с Региной?..

– В это время суток она спит.

И через минуту Мишка и девушка – я узнал красивую сестричку с кукольным личиком – уже сидели у меня в гостиной.

Мишка держал стакан в руке и рассуждал:

– Перечитал я тут на досуге Ремарка. Он там пьёт без остановки и не пьянеет. Кальвадос, виски, граппу, ром, вино… всё пьет! Меня аж зависть взяла. Пьёт подлец Ремарк, заряжаясь с самого утра. Пьёт и не пьянеет. Как это так?

– Это не Ремарк не пьянеет: это его литературные персонажи не пьянеют.

Мишка пожал плечами. Он был порядком под мухой. Но здоровья ему было не занимать, и свалить его мог разве что галлон водки. Что ему какой-то Ремарк!

– Ты знаешь, – начал Мишка, – будь моя воля, я бы в своей жизни поменял всё к чёртовой матери... И ещё. Я люблю свою жену, но... она мне так надоела, что временами я готов её придушить...

– Скорее бы уж… – вздохнула красавица.

– Дура! Шуток не понимаешь! – прикрикнул на девушку Мишка.

Девица стрельнула по мне откровенным взглядом и слегка округлила губы, обнажив влажные зубы.

От Мишки это не ускользнуло.

– Будешь плохо себя вести, – пробурчал он, – отдам Соловью, и он посадит тебя в подвал. К негру.

– К негру? – переспросила девушка. – Я не против.

Кстати, звали ее Наташей. Всех Мишкиных медсестёр, а сменил он их за последние годы не менее десятка, звали Наташами. Такая вот забавная закономерность.

Мишка покачал головой.

– Вот она, современная молодёжь! Ничего святого!

– Просто я хочу выйти замуж.

– Ты хочешь выйти замуж, но я-то здесь при чём?! – удивился Мишка.

– Я хочу выйти замуж не за кого-нибудь, а за тебя!

– Как же я могу на тебе жениться, дурашка, если я женат?!

– Я ты разведись.

– Легко сказать – разведись! Я не привык так часто разводиться! Вот у Лёвы по этой части богатейший опыт. Для него жениться и развестись, все равно что посра... простите, всё равно что муху прихлопнуть. Кстати, он сейчас перманентно свободен, и у тебя есть отличный шанс этим воспользоваться. Если ты меня хорошенько попросишь, я попробую его уговорить. И ты его осчастливишь.

– Мне кажется, Лев Николаевич и так счастлив.

Мишка повернулся ко мне:

– Признайся, несчастный, ты счастлив?

На секунду я закрыл глаза и увидел голубой залив и девушку, которая лежала на золотом песке и, улыбаясь, смотрела на меня. Она не была похожа на Наташу.

– Так ты счастлив, чёрт бы тебя побрал? – заорал Мишка.

– Пожалуй, да, – ответил я, вспомнив о Золотой Формуле, которая очень скоро сделает меня богатым и по-настоящему свободным.

– Вот видишь, любовь моя, он счастлив, и ему не до женитьбы. А тебе, Наташка, просто нужен состоятельный мужик. Я тебя понимаю и не осуждаю. Но хочу напомнить, что сказал Флобер о мещанстве, богатстве и буржуазности. Он сказал, что это неистребимо. Мечты о персональном счастье стары как мир. Дом-дворец, мебель в стиле ампир, полотна фальшивых импрессионистов, обеды за 500 баксов, богатый муж-паралитик, любовники... Словом, сплошной Флобер…

– Флобер? – заинтересовалась Наташа. – Я бы за него пошла.

Мишка закрыл глаза. Через минуту он забыл, о чём говорил, и, мрачно посмотрев на меня, произнёс:

– Большинство так никогда и не находят себя. Мы помираем, так и не поняв, чему должны были посвятить свою жизнь. Всё время занимались какой-то ерундой, не зная, что занимаемся не своим делом. Трагедия!

– Надоело, надоело! Ни одного нормального слова, – капризным тоном сказала девушка.

– Наташка, я тебя прибью!

– Неизмеримо хуже не тому, кто не знал, – сказал я, – а тому, кто знал, что занимается не своим делом. Вот это настоящая трагедия! – это было жестоко по отношению к Мишке, который всю жизнь посвятил стоматологическим протезам и гнилым зубам. Но я не мог удержаться.

– Главное – это найти свою маленькую индивидуальную истину, – сказал Мишка. – Нашёл и успокоился. Нашёл и обрёл смысл жизни. А потом Создатель на основании миллиардов наших миниатюрных истин, суммируя наши убогие умственные и душевные усилия, создаст одну всеобщую универсальную мировую систему истин. Это великая задумка Создателя, он использует нас, как дешёвую рабочую силу. Эта система будет предъявлена каждому, кому посчастливится попасть в рай.

– Хорошо бы узнать хоть что-то об этой системе истин, не дожидаясь смерти. Мне бы это сейчас не помешало.

Я пил, почти не вникал в болтовню Мишки, и неотступно думал о Золотой Формуле. И словно тёплая волна ласкала моё сердце.

Я встал и вышел из комнаты. На кухне извлёк бумажку из кармана, поднёс к ней зажигалку... Наблюдая за тем, как пламя пожирает величайшее из открытий, я думал о том, что только сумасшествие или смерть выбьют из моей памяти великую формулу счастья.

Скоро, очень скоро я смогу всё изменить. Это будет мне по силам. И жизнь – моя, а опосредованно и жизнь моих верных собутыльников, и жизни миллионов других людей – потечёт по новому руслу. Она будет течь в новом направлении независимо от того, хотят они того или нет.

Впереди меня ждала другая жизнь. Громадные океанские лайнеры, похожие на плавучие города, частный самолёт, роскошные автомобили, яхты, игорные дома, президентские апартаменты, белоснежные виллы на обрывистых берегах с видом на бескрайние океанские просторы, самые красивые женщины мира и путешествия, путешествия, путешествия... Всё будет мне доступно. Любой каприз, любое желание будет исполнимо. И эту власть над миром даст мне золото.

И тут передо мной возник чёрный лик Старухи. Он преследует меня, этот скорбный лик, и нет мне покоя…

…Мишка и его девушка пробыли у меня до рассвета. Интересно, как Мишка на этот раз будет отбиваться от Регины?

 

 

*   *   *

 

…Сашенька это, конечно, хорошо. Но я поймал себя на том, что всё время мысленно возвращаюсь к девушке из музея. Я чувствовал, что духовно нахожусь в той пограничной зоне, за которой расстилается поле, засеянное беспредельной нежностью, грёзами о возвышенной любви, бархатными взглядами и прочими сентиментальными штучками, место которым не в голове пожившего циника, а в дневнике юного мечтателя.

Мне показалось, что меня вот-вот накроет любовная лихорадка. Я уже и забыл, что это такое – любовь, вернее, состояние свежей влюблённости. Это когда сердце наполняется предвкушением безмерного счастья. Когда хочется, чтобы весь мир радовался вместе с тобой. Когда ты готов протянуть руку заклятому врагу. Когда хочешь расцеловаться даже с бывшей тёщей. Сейчас у меня было как раз такое ощущение. И я опасался, что оно захватит меня целиком.

 

 

*   *   *

 

Моё прошлое – это ведь тоже я. Мои воспоминания – это тоже я. Можно сказать, что я частично состою из воспоминаний. И над всем витает Господь, и это Он освящает мою жизнь.

Уже долгие годы я сплю не более пяти часов в сутки. Я мало сплю не только потому, что страдаю бессонницей, но и потому, что не хочу тратить жизнь попусту, бездарно расходуя бесценные часы жизни на сон. Поэтому по ночам я предаюсь воспоминаниям. Жизнь слишком коротка, чтобы я мог позволить себе роскошь по ночам пренебрегать воспоминаниями. Бессонные ночи продлевают жизнь. Теза банальна, но что поделать, все тезы банальны.

…У меня был друг, академик Эллин Петрович Бочкарёв. «Гении игнорируют правила, по которым живёт большинство», сказал он мне как-то. Он не был гением, но правилами, по которым живёт большинство, пренебрегал.

Говорили, что Бочкарёв родился в рубашке. И действительно, ему страшно везло. Всегда и во всём, на протяжении всей его жизни. Но больше всего ему повезло, когда он умер: он оставил с носом всех своих многочисленных кредиторов.

Перед административным корпусом Института установлен мемориальный гранитный камень, на котором высечены имена отцов-основателей института: академика Сажина и членкора Сахарова. Которые в общей сложности руководили Институтом почти двадцать лет.

Ректором после их смерти стал Бочкарёв, талантливый организатор и выдающийся учёный.

Повторяю, он был необыкновенным, просто феноменальным, везунчиком. Как у всякого недюжинного человека, у него были покровители и враги. Врагов, как водится, было больше. Особенно густо они сконцентрировались в министерстве, которое курировало Институт.

Академика Бочкарёва, несговорчивого, независимого, своенравного и капризного, давно мечтали уволить. Но убрать со сцены учёного с европейским именем было не так-то просто. Но настал некий роковой час, когда на стол министру легла бумага с приказом об увольнении академика Бочкарёва с поста ректора.

Но недаром говорили, что Бочкарёв родился в рубашке. В тот момент, когда министр размашисто подписывал приказ, над ним самим неожиданно разразилась гроза: президент за какие-то огрехи в одночасье отправил министра в отставку.

В атмосфере неразберихи и паники, потрясшей ряды министерских холуёв, о снятии Бочкарёва тут же забыли: было не до него, надо было спасать собственные шкуры, открещиваться от опального министра и бросать все силы на то, чтобы понравиться новому хозяину.

И Бочкарёв преспокойно просидел в своём мягком ректорском кресле ещё много лет.

…Одним тёплым августовским вечером, это было несколько лет назад, проходя с ним мимо вышеозначенного мемориального камня, я заметил:

– Вот ты руководишь институтом почти тридцать лет, больше, чем кто-либо из твоих предшественников. Как ты думаешь, будет ли твоё имя…

Он возмутился:

– Какая неслыханная бестактность! И как это у тебя язык повернулся, балбес ты этакий, задавать мне подобные вопросы? Во-первых, я ещё не умер, а во-вторых…

Он застыл перед камнем, снял шляпу и ухмыльнулся.

– Слушай и запоминай. Не будет моего имени. Не будет. А почему, знаешь? Времена теперь настали такие, что всем на всё насрать… А теперь пойдём ко мне домой да раздавим бутылочку-другую. И никто не помешает нам: прислугу я отпустил, а жена на даче. Кстати, ты знаешь, почему я на ней женился? Как-то перед сном я сидел в спальне на кровати перед зеркалом, медленно раздевался и размышлял о своём холостяцком житье-бытье. И тут я увидел себя в зеркале – сидит жирный старый мужик и, забывшись, с отрешённым видом нюхает грязный носок… Зрелище отвратительное!

Он не был пьяницей, мой старый добрый друг, но выпить любил. И умел. В тот вечер мы пили «Мартель». Две восьмисотграммовые бутылки ему прислал его бывший ученик, обосновавшийся в Нанте. К посылке было приложено письмо. Бочкарёв нацепил очки и торжественным тоном принялся читать:

– «Дорогой и любимый Учитель! Уверен, коньяк вам понравится. Вкус элегантный и изысканный – сложный, с нотками смородины и привкусом фундука, с ореховыми оттенками и тонами сухофруктов. Послевкусие исключительно длительное». Посмотрим, посмотрим, насколько оно длительное, – произнёс мой друг, отвинчивая пробку.

После каждой рюмки он гурмански крутил головой и восторгался:

– Действительно, прав ученик, какое послевкусие! И какое длительное! И какое исключительное! Какие нотки! Какой элегантный и изысканный вкус! Какие смородины! Какие фундуки! Жаль, что он прислал так мало.

Часам к трём ночи мы расправились с обеими бутылками. «Мартель» был действительно хорош. В нем было все: и смородина, и фундук, и сухофрукты. Были и некие очаровательные оттенки и даже отдельные тона. Было и длительное послевкусие. Настолько длительное, что наши растревоженные души возжаждали продолжения.

Бочкарёв полез в холодильник. Там охлаждались три бутылки молока и кувшин с домашней простоквашей. Бочкарёв выругался и отправился в гостиную осматривать бар, в котором обнаружил пустую бутылку из-под яблочного сидра. Он опять выругался.

Выходить на улицу, ловить такси и ехать куда-то, чтобы разжиться бутылкой водки, не хотелось. Бочкарёв загрустил. Минут пять он, опустив голову, молчал. Потом вдруг резко дёрнулся и вскричал:

– Мы спасены! Кармазин!

Мне послышалось – Карамзин. Я закрутил головой. Интересно, каким образом давно почивший классик может нас осчастливить?

– Кармазин! – восторженно повторил Бочкарёв. Слово звучало как заклинание. Бочкарев выбежал из комнаты и через мгновение вернулся. Лицо его сияло.

– Эврика! – вскрикнул он. В руках у него были две синие бутылочки. – Непочатые! Там до 90% чистого спирта!

Я взял одну из бутылочек и углубился в изучение этикетки:

– «Кармазин. Жидкость для ращения волос», – прочитал я ошеломлённо.

…Утром академик, учёный с европейским именем, мучаясь головной болью и мечтая о пиве, тусклым голосом говорил:

– Начали мы хорошо… всё-таки «Мартель». Вкус божественный. Какой аромат! Какие смородины! Какие фундуки! Какой элегантный и изысканный вкус! Какое послевкусие! И какое длительное! Да… – повторил он задумчиво и поскрёб шершавый подбородок, – начали мы хорошо: по-европейски – «Мартелем». Очень хорошо! Да и закончили недурно: по-русски – «Кармазиным»… Ты знаешь, – констатировал он, тяжело рыгая, – а послевкусие у этого окаянного «кармазина» будет, пожалуй, поосновательней, чем у «Мартеля»!

Академик был известен своими любовными похождениями и сексуальной неутомимостью. У него было пятеро детей, рождённых в законных браках. Сколько было внебрачных, не ведают, наверно, даже на небесах.

Он был крайне суеверен. Однажды он признался, что мечтает дожить до ста лет. Думаю, он лукавил. Он мечтал о бессмертии. Чтобы продлить молодость, он вложил в бумажник свою фотографическую карточку, сделанную в далёкие студенческие годы. Я видел это фото: на ней был запечатлён молодой Бочкарёв – пышущий здоровьем молодчага с нахальными глазами. Мой друг часто вынимал фотографию и с удовольствием её рассматривал. Он верил, что фотокарточка сакральным образом поможет ему не стареть.

Женат он был трижды. Последняя жена, та, которую он откомандировал на дачу, была моложе его на тридцать шесть лет. Она была чрезвычайно хороша собой.

И у неё это был третий брак. Оба её мужа умерли в результате отравления грибами. Ходили слухи, что... словом, нехорошие ходили слухи.

Конечно, разница в возрасте была несусветная: ему 71, ей 35. Но красавица рассчитывала, что, выскочив замуж за богатого академика, она не только войдёт в круг избранных, но и ухитрится получить то, что недополучила в прежних замужествах, а именно: шикарную жизнь с брильянтами, дорогими туалетами, ложей в Большом, ресторанами и путешествиями.

Кроме того, она была убеждена, что любая молодая женщина, выходя замуж за старика, сохраняет за собой законное право иметь хотя бы одного любовника – молодого, боевитого и безотказного.

Но она просчиталась. Своим неистовством в постели муж доводил её до экстатических припадков. По этой причине ей было не до шалостей на стороне.

У него же любовницы не переводились. Мало того что Бочкарёв переспал со всеми жёнами и любовницами своих друзей и недругов, он, не считаясь с затратами, ещё и пользовался услугами уличных проституток.

Жена его ни разу не застукала. Он часто ездил в командировки ревизовать подведомственные институту строительства и заводы. Везде его встречали как родного. И повсюду академика ждали обожавшие его любовницы.

Несколько лет назад после наисложнейших обменных комбинаций он въехал в элитную квартиру, в бывшем доме литераторов, что в Лаврушинском переулке, неподалёку от Института и совсем рядом с Третьяковской галереей. Квартира эта, по слухам, некогда принадлежала Илье Эренбургу. Бочкарёв на работу ходил пешком.

Его соседкой по лестничной площадке на седьмом этаже «сталинского» дома оказалась чрезвычайно злобная старушенция. Со временем выяснилось, что это знаменитая поэтесса Маргарита Алигер. С которой у него с первого же дня не сложились отношения.

Однажды в подъезде я нос к носу столкнулся с поэтессой. Мы зашли в лифт. Обменялись тривиальными вежливыми фразами. Узнав, что я направляюсь к академику, она переменилась в лице: «Ах, и вы, мой друг, туда же, в этот вертеп! Чуть жена за порог, этот ваш академик немедля напускает полный дом толстомясых шансонеток и давай с ними канканировать! Не одобряю, шер ами, не одобряю! Кстати, передайте вашему дружку, чтобы он вовремя выносил мусор. Он, как напьётся, забывает обо всём на свете…»

Тут лифт остановился, и мы вышли. Алигер по пути пнула ногой бочкарёвское ведро с мусором. Ведро опрокинулось, из него на кафельный пол вывалились пустые бутылки, кружок любительской колбасы с отчётливыми следами чьих-то зубов, конфетные обёртки, окурки и пара изодранных в клочья презервативов.

«Ну вот! – ликующе воскликнула Алигер. – Даже вдуть по-человечески не может! Медведь, бурбон, монстр! А ещё академик! Расстреливать надо таких академиков! Вы только посмотрите, что он натворил! Разодрал нежную резину, неумеха! А надо плавно, плавно, плавненько…»

Я посмотрел на поэтессу. Морщинистая кожа на её лице разгладилась и порозовела; она повернулась ко мне, блеснул, словно выстрелил, из-под седой пряди огненный глаз. Мне показалось, что мне прямо к лицу поднесли пылающий факел. Алигер приблизилась ко мне, привстала на цыпочки и вдохновенно прошептала:

 

И всё-таки настаиваю я,

и всё-таки настаивает разум:

виновна ли змея в том, что она змея,

иль дикобраз, рождённый дикобразом?

Или верблюд двугорбый, наконец?

Иль некий монстр в государстве неком?

Но виноват подлец, что он – подлец.

Он всё-таки родился человеком!

 

Она усмехнулась, покачала головой и пошла к своей двери. Я церемонно распрощался с поэтессой и, преклонив колена, принялся подбирать мусор…

…Он был философом, мой старый добрый друг. Причём, философом мудрым. Наверно, такими были латиняне. Например, его трактовка изречения «мементо мори» мало отличалась по смыслу от того, какой вкладывали в него древние обитатели Апеннин. Странно, что Бочкарёв и поэтесса не подружились: по-моему, они были очень похожи друг на друга.

– Напоминать себе о смерти надо в моменты наивысшего счастья, – сказал он мне как-то.

– В моменты наивысшего счастья? – переспрашивал я.

– Да-да, в мгновения наивысшего счастья! Тебе не понять. Ну, например, тогда, когда тебя после тяжёлой и успешной операции выписывают из больницы, или когда награждают очень высоким орденом и о твоих выдающихся достижениях трубят все газеты. Или когда ты силой берёшь зазевавшуюся нимфоманку, которой нет и пятнадцати…

– Это я понимаю…

– Слава богу! Всегда надо помнить, что где-то растёт дерево, которое срубит и распилит на доски некий деревенский мудрец, думающий не о смерти, а о том, как бы у соседа перехватить на бутылку…

– При чём здесь дерево?

– А при том, дурак ты этакий, что из этих-то досок другой мудрец, который мечтает о той же бутылке, сколотит гроб, в котором тебя и похоронят… А дерево… Оно растёт себе и растёт. Пока – растет. Я даже знаю, где оно стоит. Оно стоит на высоком, сухом месте, у околицы деревни Ивановка. Можем съездить туда хоть сейчас. Съездим, полюбуемся и вернёмся назад. Поедешь?

– Нет, не поеду.

– Теперь о тех, кто займётся тобой после твоей смерти. Вдумайся, сейчас, вот в эту самую минуту, где-то рядом, возможно, на соседней улице, в закусочную входит некий неведомый тебе патологоанатом, который через год, через два, через десять лет, через полгода или через двадцать лет будет разделывать тебя на порционные части. Пока же этот патолог с беззаботным видом заказывает себе сборную солянку, пиво и биточки. А через час он вернётся к своим прямым обязанностям и будет оттачивать хирургическую технику на задеревеневшем тулове какого-нибудь несчастного сантехника Афони, накануне спьяну захлебнувшегося в сортире… Сейчас ты ни за какие коврижки не позволишь патологу даже притронуться к тебе, а когда придёт время, он тебя и спрашивать не станет и пойдёт копаться в твоих внутренностях, словно ты не человек, а жаба… Когда ты хорошенько вдумаешься в то, что я сказал, ты поймёшь, что это такое – «мементо мори». Жить, братец, надо так, как советовали старина Гете и старина Бродский. Всё дело в величии замысла и полноте жизни. Торопись всё изведать, всё познать. Жить надо со свистом!

Он взял меня за руку и, хитро подмигнув, сказал:

– Поклянись, сукин сын, что, когда я отдам концы, ты приложишь все силы, чтобы оградить моё нежное тело от цепких лап прозектора.

Я поклялся. А что мне оставалось делать?.. Не спорить же. Тем более что он в то время выглядел ещё очень бодро и всем рассказывал, что с некоторых пор решил настроить свой свой дух и своё тело на персональное бессмертие. Он сказал, что решил жить вечно. Как Ленин. Многие верили. Он в то время увлёкся какой-то шальной малолеткой и был от неё без ума.

– Ты гнусный совратитель, вот ты кто! – возмущался я.

– Ага, завидуешь!

– Кстати, ты знаешь, что её мать моложе твоей старшей дочери на десять лет?

– Неужели? – обрадовался он. – За это стоит выпить!

Когда же всё-таки пришёл его последний час, и ему не удалось от него уклониться, я вспомнил о клятве. Но исполнять её не стал. Ибо знал о двух предыдущих мужьях его жены, которые погибли при весьма странных обстоятельствах. И мне не понравилась его смерть, если смерть вообще может кому-то нравиться. Умер он как-то подозрительно быстро.

Впрочем, вскрытия не было. И я здесь ни при чём. На этом настояла его жена. И которой я не мог и не стал бы мешать. Человек умер. О чём тут говорить?.. Если она и спровадила моего друга на тот свет, то чем я-то мог ему теперь помочь? Даже если бы я сумел доказать, что его жена является коварной отравительницей, вернуло бы это моего дорогого друга к жизни? Ну, не стану же я, в самом деле, мстить ей, подкарауливать в подворотне и кроить нежный череп вдовицы колуном! Можно было, конечно, под пытками выведать у неё рецепт грибного супа, с помощью которого, если верить слухам, она отравила своих мужей, и этот суп насильственно влить ей в глотку. Я не стал ничего делать. Ведь никаких доказательств, что мой друг умер по чьему-то злому умыслу, у меня не было. Повторяю, не было никаких доказательств. Ни косвенных, ни прямых.

А теперь – признание. Признание, которое даётся мне без труда. Дело в том, что Бочкарёв был первым, кто помог мне поверить в собственную исключительность. Он намекнул мне на мою гениальность. Намёк носил ярко выраженный мистический характер. Произошло это уже после его смерти. Бочкарёв мне приснился. Я отчётливо помню этот сон. Бочкарёв стоял у золотых райских врат и препирался с апостолом Павлом. Они спорили яростно и злобно. Казалось, ещё немного, и они передерутся.

«Мысль материальна!» – кричал мой покойный друг.

Апостол тоже кричал: «Как же, держи карман шире! В мире вообще нет ни черта материального! Всё сущее создано Богом, и оно духовно. Эх, ты, а ещё академик! Расстреливать надо таких академиков!».

«Постыдился бы! Несёшь чёрт знает что! Высказанная мысль, поскольку она материальна, никуда не исчезает! – Бочкарёв для убедительности схватил апостола за ворот туники и слегка потряс. – Мысль-слово, отклеившись от сказавшего, не испаряется бесследно, а уносится в пространство, чтобы барражировать в ноосфере до тех пор, пока не появится какой-нибудь гениальный пройдоха, вроде Лёвы Старосельского, который спустя годы обкатает её и приладит под свои потребности. А уж он-то приладит, будьте благонадёжны! Это такая бестия, этот наш гениальнейший Лёва Старосельский! Приладит, сукин сын, и превратит железо в золото…»

Вспомнилось ещё одно. Бочкарёв вполне мог продвинуться выше по служебной лестнице. Он давно мог перейти на руководящую работу в министерство, такие предложения ему поступали. Мог стать заместителем министра, а со временем, наверно, и министром.

Вот что он мне сказал по этому поводу:

«Директор завода, ректор института, руководитель объединения ещё могут быть порядочными людьми. Начиная с заместителя министра, все… все сплошь мерзавцы. Такова природа чиновничьей породы. Став министром или его замом, я автоматически превратился бы в негодяя. Ну, ладно, не в негодяя. Но в человека, которому не хочется подавать руки. Понимаешь, я не был бы свободен в выборе. Я должен был бы подлаживаться под кого-то, кого не уважаю, но кто рангом выше меня и от кого я завишу, я должен был бы кого-то предавать, кого-то выгораживать. Словом, лавировать, дипломатничать, наступать на горло собственной песне. Там человек перестаёт быть человеком, он превращается в функцию. И потом, я не карьерист. Я, всё-таки, какой-никакой учёный…»

И потом он добавил:

«Знаешь, за что я тебя люблю? Ты похож на меня. В этом всё дело. И ты, и я, мы оба прирождённые циники. Но мы безобидны! Ибо придерживаемся, наверно, неосознанно, своеобразного кодекса чести. Границы его определить трудно. Но он есть, этот загадочный кодекс. Я могу изменить жене. Но я никогда не изменю Родине. Ты такой же».

Почему я об этом вспомнил? Может, потому, что боялся превратиться в негодяя?

 

 

*   *   *

 

Если я решусь ринуться в бой за комфортабельное место под солнцем, мне понадобится помощник. Или соратник. Или сообщник. Что, в общем-то, одно и то же. Кругликова? Вряд ли. С женщинами лучше не связываться. Их представления о нравственности не раз ставили меня в тупик отсутствием предсказуемой логики.

Гурам? У него имя в научном мире и связи на самом верху. Гурам превосходный организатор.

Севка Долгополов? Помню, ещё на первом курсе он в пьяном виде крушил ржавой трубой магазинные витрины. Не люблю отличников – послушных и скучных. Не они «двигают» науку. Люблю талантливых шалопаев и одарённых хулиганов. Именно из таких, по моему глубочайшему убеждению, вырастают крупные неординарные фигуры.

Кстати, Севка был первым, кто залез в постель к инспектору курса Юльке Мироновой.

Но с тех пор немало воды утекло. Долгополов, хулиган и шалопай, неожиданно для многих превратился в ревностного служителя богини Каллиопы, то есть в учёного червя, которого занимала только наука.

Посулить Севке горы золотые...

То есть не сами горы, а миллионы, на которые можно было бы развернуть суперсовременный научно-исследовательский комплекс где-нибудь в Подмосковье, в сосновой бору, в покойном месте, словно специально созданном для того, чтобы там, в кабинетной тиши, Долгополов штамповал открытия как столовые ложки. Сделать его одним из руководителей научного гиганта и позволить ему проделывать с наукой то, что он некогда вытворял в постели с Юлькой Мироновой.

Сравнение науки с женщиной не моё изобретение. Это Севка. Он говорит, что науку надо драть, как это делал с природой Иван Владимирович Мичурин.

«Но он же едва её и не загубил!» – кричала Маша Кругликова. Она знала о Севиных шалостях с инспектором курса.

Она считала Севу страшным донжуаном. У него же всё было в прошлом. К тому же его многолетняя спутница жизни Клара давно отбила у Севки интерес к противоположному полу. Причем «отбила» не в переносном смысле, а – в прямом.

Однажды, это было ещё в начале их совместной жизни, Севка приплёлся домой в пять утра. От него ощутимо попахивало джином и женскими духами. Рубашка была вся в помаде, а две нижние пуговицы были вырваны с мясом. Вот тогда-то и заговорила тяжёлая артиллерия, роль которой исполнила Клара, вооружённая половником.

Она так отделала своего благоверного, что того в течение полумесяца пришлось заворачивать, как сапёра Водичку, в мокрую простыню.

На Клару с тех пор Севка смотрел с обожанием, граничащим со страхом.

Можно сказать, что вовремя отвратив Севку от сомнительных любовных связей и перенаправив его интеллектуальные и физические силы в сторону науки, Клара оказала нашей родине неоценимую услугу. Её легкомысленный и талантливый муж посредством синяков и царапин был наставлен на путь истинный, обогатив в дальнейшем отечественную науку десятком научных изобретений.

Мой внутренний голос нашёптывал мне, что моё открытие могло навредить человечеству и всему миру.

Но мне было наплевать и на свой внутренний голос, и на это чёртово человечество, и на этот зловонный мир. Мне было наплевать на мир так же, как миру было наплевать на меня. У меня не было никаких обязательств ни перед миром, ни перед теми, кто окружал меня со всех сторон. Я был чист и свободен, как картёжник, вылезший из долговой ямы, после того как от звонка до звонка отсидел свой срок. Я ничего никому не был должен.

И в то же время я чувствовал, что мир не враждебен мне. Я был его неотъемлемой частью, я понял это давно, я был звеном в бесконечной цепи себе подобных и не собирался из этой цепи выпадать.

…Я верил, что можно наладить производство золота в промышленных масштабах. В лабораторных условиях этого по понятным причинам добиться невозможно. Максимум, что могла дать моя лаборатория, – это несколько килограммов драгоценного металла. Конечно, этого хватит, чтобы какое-то время содержать себя и пару не слишком требовательных любовниц, но меня это не могло устроить.

Мои работы по промышленному производству золота – даже на стадии подготовки – в тайне не сохранить. Это понятно. Как понятно и то, что без помощи извне мне не обойтись. Подождём. Думаю, помощники объявятся сами собой. Интересно, кто это будет? Министерские чинуши? Депутаты? Вчерашние бандиты с большой дороги, дети которых ныне постигают гуманитарные науки в Гарварде? Работники спецслужб? Банкиры с безукоризненными проборами и невнятным прошлым?

Я решил отдаться течению. Пусть всё будет так, как угодно Судьбе.

 

 

 

Чтобы прочитать в полном объёме все тексты,
опубликованные в журнале «Новая Литература» в январе 2026 года,
оформите подписку или купите номер:

 

 

 

 

	Поделиться: