Поворот в порт

 

	Поделиться:

 

 

 

Этот текст в полном объёме в журнале за июнь 2026:

 

На чтение потребуется 35 минут | Цитата | Подписаться на журнал

 

 

 

 

Никто не вытирал его слёз.

Никто не шептал: «Всё будет хорошо».

Поэтому он научился вытирать слёзы

других и сам стал для них этой

надеждой.

 

(Моему дедушке посвящается)

 

 

Глава первая. Ненужный сын

 

Джорджу Эдмундсу исполнилось одиннадцать лет, но жизнь уже успела потрепать его изрядно. Его ступни горели от невыносимой боли из-за деревянных башмаков, насмешливо называемых голландскими матросами «кломпенами». Грубые колодки стёрли его пятки до крови, и резкая боль доставляла невыносимые мучения.

Через два месяца после отплытия из Ливерпуля ободранная кожа превратилась в жёсткие белые мозоли, постоянно напоминавшие о себе тупой болью, так же, как и холод, от которого он никогда не мог избавиться, или вечный солёный привкус во рту.

На всю жизнь врезался в его память день, когда мать подписала какие-то документы и избавилась от него навсегда, сказав, что не может больше заботиться о нём, потому что ей самой едва хватало на один кусок хлеба в день. Джорджу пытались объяснить, что мама его любит, но просто у неё не было денег на него, и она не хотела, чтобы он умер от голода, а возвращаться в ужасные, больше похожие на тюремные, условия работного дома она не могла из-за слабого здоровья. Но Джордж знал, что это было не так. Пусть он и был ещё ребёнком, но он мог отделять правду от лжи. Он знал, что больше никому не нужен, даже своей матери.

Теперь заботу о юном Джордже Эдмундсе взял на себя Британский Торговый флот, который в начале XX века был для многих мальчишек единственной возможностью выжить. Суровая жизнь часто вынуждала детей с ранних лет искать работу, и флот, нуждавшийся в юнгах, становился для них спасительной гаванью. В большинстве своём это были мальчики из беднейших семей, в том числе сироты из лондонских работных домов, для которых море было шансом получить крышу над головой и кусок хлеба. Хотя по закону минимальный возраст для приёма на борт составлял 12–14 лет, нередко на суда попадали и восьмилетние дети.

Для Джорджа Эдмундса, не по годам взрослого и остроумного, флот стал суровой школой.

Мальчишка был совсем маленьким для своего возраста, тихим и незаметным, но сила воли не позволяла ему выставлять слабости напоказ. Именно поэтому команда корабля никогда не видела его слёз, а видел их только тёмный дальний угол или его гамак в машинном отделении. Простые нары для сна, скудная еда и работа до изнеможения – драить палубу изо дня в день – были больше, чем требовалось ребёнку его возраста, считали офицеры на борту.

Деревянные башмаки он получил уже здесь, прибыв на борт босым и нищим. На нём был лишь шерстяной свитер с чужого плеча, болтавшийся как на вешалке, да в кармане снимок женщины, которая давно перестала его ждать.

Маленький испуганный зверёныш, мало что видевший в жизни, с перепачканным слезами и солёными брызгами лицом, с глазами, полными невыносимой боли одиночества, брошенный на произвол судьбы, как щенок на обочину, жил только надеждой, что, возможно, где-то в этом мире есть добрая душа, которая согреет его своим теплом, – где-то, но только не на борту. Здесь он был лишь частью команды, юнгой торгового корабля среди закалённых жизнью грубых моряков.

Он не мог мечтать о чём-то лучшем на борту, потому что такие, как он, слишком рано забывают, как мечтать. Ему оставалось лишь влачить существование одинокого, забытого всеми ребёнка. Никто не вытирал его слёзы и не шептал на ночь: «Всё будет хорошо». Жизнь была сурова и оставила его без любви и без жалости.

Но именно в этой жестокой тесноте, среди грохота двигателей и пьяных окриков моряков Джорджу удалось не сломаться и научиться проглатывать слёзы ещё до того, как они успевали скатиться по его солёным щекам. Там, внутри, они обжигали горло, но он молчал. Он также быстро понял, что надо двигаться бесшумно, делаться невидимкой, особенно когда матросы, набравшись рома, начинали звереть и жестоко подшучивать над ним. Мальчик приноровился спать одним глазом в гамаке, который раскачивался над гулко дрожащим двигателем, и это было единственным утешением: хотя бы гамак ничего от него не требовал.

Когда его пятки снова начинали кровоточить, он воровал тряпки из рундука боцмана и обматывал ими ноги, чтобы хотя бы ненадолго унять нестерпимую боль. Грубые деревянные башмаки стали частью его ног, потому что он отказался позволить двум кускам дерева сломать его дух. Его окрепший характер не позволял ему смиряться с ежедневными трудностями.

Желудок его постоянно ныл от голода, и это заставило его приобрести привычку есть очень быстро, пока корабельный кок не видит, – он старался урвать побольше, хотя бы хлеба, чтобы наполнить желудок впрок.

Всё это время он с ностальгией хранил ту самую фотографию под рубашкой, прижав к груди, она иногда напоминала ему о прежней жизни, возврата к которой уже не будет. А потом из-за регулярного воздействия солёного воздуха и воды она превратилась в бледное бесформенное пятно с размытым овалом там, где когда-то было лицо его матери. Однажды ночью, стоя на палубе под бледной луной, Джордж с рычанием и хриплым криком швырнул эту фотографию в чёрную пустоту и знал, что отныне она будет дрейфовать, намокать и исчезнет в пучине волн, навсегда закрыв дверь в прошлое. Он больше не мог плакать об утраченном счастливом времени и сказал себе, что у него больше не осталось слёз. Но как он ошибался! Он ещё не знал, что ему потребуется двадцать лет, чтобы наконец понять это.

 

 

Глава вторая. Долгий путь наверх

 

Прошло двадцать два года. Нацисты расползались по планете, как раковая опухоль. Во время Второй мировой войны торговые суда начали сталкиваться со смертельной угрозой. Жизнь в Великобритании зависела от безопасной доставки продовольствия, топлива, стали, авиационных запчастей по морю. Как раз в это время британский торговый флот и стал мишенью для немецких подводных лодок. Для немецких адмиралов это была «битва за Атлантику». Их целью было перерезать морские артерии, задушить Британию голодной блокадой. Их подводные лодки выходили на охоту группами, которые получили название «волчьи стаи», нападали ночью без предупреждения, и торговые суда уходили на дно вместе с матросами, никогда не поднимавшими оружия против Германии.

Для судна, на котором работал Джордж, каждый рейс превращался в лотерею, где проигрышем была смерть в ледяной воде, куда редко кто успевал спустить шлюпку.

Он стоял на мостике старого скрипучего судна «Попутный Ветер», трюмы которого были набиты ящиками с запчастями для истребителей «Спитфайр». К своим тридцати трём годам Джордж успел уже дорасти до капитана, и в нём трудно было узнать того маленького, худенького, босого мальчишку, впервые много лет назад попавшего на судно, которое стало его домом. Ростом он пошёл в своего двухметрового деда, которого почти не помнил, а годы, проведённые в перетаскивании канатов и перевозке грузов, превратили его в широкоплечего мужчину. Годы выживания в суровых условиях обострили его черты лица, но высокий лоб остался гладким, без единого признака морщин, а выступающая вперёд челюсть выдавала приобретённую жёсткость характера. Его нижние зубы выступали слегка вперёд, что придавало ему почти звериное выражение, и это заставляло команду беспрекословно выполнять все его команды. Но всё же иногда в его глазах могла промелькнуть глубоко спрятанная мягкость, искусно скрываемая от команды, и тогда за суровостью можно было узнать в нём совершенно другого человека. Но он не мог себе позволить быть тем человеком, так как жизнь на судне не позволяла сантиментов. А в некоторые дни лёгкая, едва заметная усмешка появлялась на его тонких губах, но одного взгляда хватало, чтобы понять, что он прошёл огонь и воду.

История Джорджа Эдмундса до сих пор удивляет его родных и близких. Он стал первым человеком в британском торговом флоте, начавшим свой путь простым юнгой, а завершившим капитаном, владеющим двумя домами – одним для души в Британии, другим, дорогим, в самом престижном районе Гонконга. Его восхождение питала тихая, давно остывшая боль человека, которого когда-то попросту забыли на берегу. «Выбросили, как старый морской сапог», – эта горькая поговорка стала для него внутренним двигателем, который вёл его сквозь шторма и годы.

Вполне очевидно, что команда его боялась, а врагов у него, слава Богу, пока было немного, но капитаны немецких подводных лодок вскоре поймут, что лучше быть его другом.

Он знал о море всё, заставляя свой разум работать без остановки: наблюдать, просчитывать, отдавать приказы команде, от которой он требовал только одного: «Повинуйтесь моим приказам без промедления!». Для своей команды, ничего не знавшей о мальчике в деревянных башмаках, он был настоящим морским волком.

«Попутный Ветер» находился в середине конвоя HX-35, направлявшегося в Ливерпуль. Вокруг них, вздымая серую Атлантику, шли восемнадцать грузовых судов – «утюгов», танкеров, сухогрузов, набитых доверху пшеницей, боеприпасами и сталью, – каждое из которых было живой артерией осаждённого острова. Они держались свободного строя, так как слишком тесный порядок грозил столкновением в тумане, а слишком широкий оставлял бреши для «волчьих стай». Они шли в сопровождении двух маленьких, вёртких, как терьеры, корветов типа «Флауэр», которые рыскали по краям конвоя, прочёсывая воду гидролокаторами и сбрасывая глубинные бомбы при первом намёке на контакт. Между ними, ближе к центру, тяжело переваливался на волнах старый эсминец, главной задачей которого было прикрывать самый уязвимый борт и, если начнётся ад, отвлекать на себя торпеды. Команды этих кораблей были измотаны до предела из-за недель без сна, бесперебойной работы с сонарами – гидролокаторами, излучавшими импульсы звуковой энергии в воду и принимавшими отражённые эхо-сигналы от подводных лодок, процесс, от которого зависела их жизнь.

Вахта Джорджа должна была начаться через несколько часов, и ему следовало бы поспать немного, но ещё мальчишкой он разучился делать это как следует, и поэтому он стоял в темноте на палубе, вглядываясь в фосфоресцирующее свечение кильватерной струи, в тени других кораблей и в корвет на горизонте, но чаще всего он вглядывался в воды океана.

Ночь была достаточно светлой из-за невероятно яркой луны, мастерски создававшей на чёрной поверхности океанских вод идеальную лунную дорожку для подводников. Условия совпадали идеально, и при желании можно было заметить след от перископа или, напротив, быть замеченным самому.

Он услышал, как сзади него штурман Томми Хиггинс, грузный, с перебитым носом и мягким сердцем ливерпулец, переступил с ноги на ногу. Он плавал с Джорджем уже три года и до сих пор не мог его раскусить до конца.

– Тихая ночь, сэр, – сказал Томми, чтобы прервать молчание.

Джордж даже не пошевелился и глазом не моргнул.

Томми, так и не дождавшись от него ответа, тяжело вздохнул и побрёл обратно к штурвалу. Ему была привычна эта ситуация. Он знал, что капитан не тратил слов на пустую болтовню, да и вообще часто открывал рот только чтобы отдать приказ. Томми помнил, как однажды капитан не произнёс ни одного слова в течение трёх дней, если не считать приказов, отданных команде. И как-то раз они даже устроили тайное пари за спиной капитана: кто сломается первым – капитан или они успеют войти в порт? Томми поставил пять шиллингов на капитана и выиграл.

Молодой матрос Дэйви Пирс, которому едва исполнилось восемнадцать, продрогший от холода и страха, был вперёдсмотрящим на левом крыле мостика этой ночью.

– Сэр? – голос Дэйви сорвался.

Джордж медленно повернул голову, словно башенное орудие.

– Да?

– Мне показалось, я что-то похожее на огонёк видел с левого борта.

Джордж перешёл на левое крыло, двигаясь бесшумно по стальной палубе. Затем степенно поднёс к глазам своего старого верного друга – бинокль – и с минуту внимательно сканировал горизонт, делая вид, что ничего не заметил. Его профессионально внимательные глаза, привыкшие за долгие годы к изучению моря, различали всё: и чёрную воду, и эту дурацкую, яркую, но как будто не спешащую расти луну, которая висела над ними старым запылённым фонарём, и кое-что ещё.

– Твои глаза подвели тебя в этот раз, Дэйви, – уверенно заметил Джордж. – Спускайся вниз, согрейся немного и отправь немедленно Робсона сюда.

Дэйви кивнул и проворно скатился по трапу, расплывшись в улыбке от неожиданной возможности согреться в тёплой каюте. Откуда же ему было знать, что Джордж тоже видел вспышку, от которой неприятное предчувствие надвигающейся беды подступало к нему волнами, но решил попридержать эту новость, обдумав её как следует и понаблюдав ещё немного. Капитан успокоил себя на время, что это просто гребень волны поймал лунный свет, но в глубине души засела мысль, что он был не единственным, кто заметил, а это уже был более настораживающий факт. Джордж отметил про себя, что внимательному и зоркому глазу Дэйви можно доверять, что могло пригодиться ему в будущем.

Спустя несколько минут на мостике появился худой и необъяснимо нервный второй помощник капитана Робсон, родом из Корнуолла. Его очки сразу покрылись испариной от холода, как только он поднялся наверх. Парень, несомненно, был опытным моряком, но уж слишком часто осторожничал. Джордж знал такой тип офицеров, которые собирают точные и неоспоримые доказательства прежде, чем принимать серьёзные решения, а здесь, в море, особенно в некоторых критических ситуациях, это могло навлечь гибель на весь экипаж. Джордж проявлял терпение, потому что мистер Робсон был покладистым, а его коронной фразой было «Есть, сэр» перед беспрекословным выполнением приказа.

– Вам нужен доклад, сэр? – спросил мистер Робсон.

– Нет. Следи за левой кормой. Там что-то чертовски странное происходит. Вон, посмотри на этот корвет – он просто дрейфует, чёрт побери.

Второй помощник капитана стал пристально всматриваться во тьму:

– Дрейфует, сэр? Что вы имеете в виду?

– А то и имею, что этот проклятый корвет потерял своё место в строю. Посмотри на кильватерную струю – её почти нет. Он сбросил ход, ради всего святого. – Джордж стиснул поручни мостика. – В конвое нельзя просто так взять и остановиться. Это вам не рыбалка в заливе. «Волчьи стаи» только и ждут, когда какой-нибудь дурак выпадет из ордера, чтобы перерезать ему горло, как больной овце. Капитан на том корвете, видимо, бездарный салага, не способный вести корабль. А может, просто уснул, паршивец, – что на военном судне неприемлемо, будь оно проклято, ни в какой форме, даже на пять минут. Господи Иисусе. Чтоб его…

Он вытер внезапно вспотевший лоб и, быстро взглянув на часы, произнёс:

– Знаете что, мистер Робсон. Я, пожалуй, спущусь в каюту на пару часов. Надо мысли в порядок привести. А вы смотрите в оба, чёрт возьми. Если ветер изменится или луна уйдёт за облака, разбудите меня без промедления. И ещё: если тот идиот на корвете так и не вернётся в строй через пятнадцать минут, сразу ко мне. Я не собираюсь рисковать экипажем и тонуть из-за чьей-то глупости.

– Есть, сэр.

Джордж, погружённый в мысли, спустился в капитанскую каюту, которую никто бы не назвал просторной, – скорее тесноватой, обитую тёплым деревом, с узкой койкой, застеленной серым одеялом, и тяжёлым письменным столом, привинченным к палубе. Каюту Джордж находил уютной. Над столом тускло горела подвесная керосиновая лампа, а мутный от соли и брызг иллюминатор смотрел в чёрную воду, как слепой глаз.

Мысли Джорджа, отвлёкшиеся на тихое тиканье хронометра на переборке, вернулись к странной вспышке в море, усердно пытаясь найти объяснение этому неожиданному явлению, которое мешало ему успокоиться и подремать. Отказавшись окончательно от возможности вздремнуть, он решил присесть за стол, всё ещё пытаясь разгадать эту головоломку. Глядя на карту конвоя, он водил длинным пальцем по зигзагообразному маршруту, который сам же и проложил для этого похода, размышляя шёпотом, что видимость сегодня была хорошая, но её можно было назвать и непредсказуемой. Он решил положиться на свою интуицию, так как это было то, что его ни разу не подвело. Вдруг всплыло в памяти, что подобное разъедающее чувство он уже испытывал, когда был мальчишкой, и было это, когда он, погружённый в глубокую печаль из-за одиночества, сбежал и расположился в гамаке в темноте, где его мысли разбивались о ночной скрип корабля в мечтах о долгожданном рассвете. Откуда взялась тогда тревога?

Джордж решил снять ботинки и немного расслабить ноги. Да, в этот раз это были уже простые кожаные рабочие ботинки на шерстяной подкладке, сделанные на заказ в Кардиффе, за которые он выложил месячное жалованье, о чём ни разу не пожалел, – ведь они стоили каждого пенни, вложенного в них.

Затем он медленно перевёл взгляд на босые уставшие ступни и пятки, на которых он так и не смог избавиться от толстых белых узлов загрубевшей кожи, несущих вечную память о той единственной обуви, выданной ему на корабле в тот самый страшный день. Шрамы остались с ним навсегда – вечным напоминанием о потере семьи и материнской любви. Он коснулся их машинально, как делал всегда, когда физическая или душевная боль становилась невыносимой.

Так и не найдя покоя в каюте, Джордж снова натянул свои дорогие ботинки и вернулся на мостик, убедив себя, что ему будет спокойнее, если он сам будет держать палец на пульсе в этот тревожный вечер.

 

 

Глава третья. Вахта

 

Серебристая лунная дуга продолжала свой путь по тёмно-перламутровому небосклону, а зеркальное море уверенно несло их по глубокой воде, не предвещая ничего трагического.

С того момента, как Джордж вернулся на мостик, он стоял, замерев как статуя, прислонившись к правому борту и не отрывая глаз от поверхности мутной воды, разглядывая что-то там в свой старый бинокль. Молодой шотландец Макаллистер уже сменил штурмана Томми, и Джорджа раздражало, что он беспрестанно жевал табак и сплёвывал в жестяную кружку. Мистер Робсон спустился вниз, чтобы передать метеосводку, разбудив связиста Фрэнки, нёсшего службу у сигнального ящика и слегка задремавшего от размеренного укачивания на волнах.

Джордж совсем не тяготился тишиной, приняв её за стихию, позволяющую ему замечать то, что другие могли пропустить. Его обострённый, натренированный годами слух, привыкший чувствовать посторонние шумы, улавливал любые изменения ритма работы двигателя, любую музыку корабельных механизмов, необычные шлепки волн о корпус и далёкое буханье выхлопа корвета.

Через минуту он что-то услышал и моментально определил лёгкую и неправильную вибрацию звука, выбивавшегося из привычного ритма. Джордж медленно опустил бинокль и стал прислушиваться внимательнее, пытаясь определить причину этой самой вибрации. Двигатель как будто звучал нормально, и море было по-прежнему довольно спокойным, но слабая вибрация не прекращалась и напоминала Джорджу шёпот, проникающий из воды в корпус корабля.

Он уже слышал нечто подобное однажды, пятнадцать лет назад, на танкере, когда они выходили из Порт-Саида, но тогда вибрация появилась как раз в тот момент, когда подводный риф проскрёб по килю их судна. Этот звук был такой же глубокий, как инфразвуковое гудение или удар камертона под водой, и он узнал этот звук тотчас же.

Но проблема состояла в том, что здесь не могло быть рифов, а до дна Атлантики отсюда было несколько миль. «Это точно винт подводной лодки, и довольно близко, это не было похоже на звук корвета», – размышлял он про себя, а затем быстро повернулся к Макаллистеру:

– Крейг, возьми медленно и плавно на два градуса вправо.

Макаллистер плавно покрутил штурвал, и корабль мягко повернул. Джордж увидел за ними хвост фосфоресцирующего света, похожий на серебристо-зелёную ленту, а следом за этим он заметил тонкую линию такого же колеблющегося света, похожего на шов на чёрной ткани моря, которая направлялась прямо к идущему впереди судну «Река Тэй» – объёмному грузовозу, набитому боеприпасами и запасными частями. Линия была удивительно ровной и быстро приближалась к судну.

«Да это же торпеда!» – осенило его.

Из горла Джорджа в ту же секунду вырвался животный крик, когда он бросился к сигнализатору, дёрнув резко рычаг вниз, и невероятный грохот расколол ночь вдребезги.

– Торпеда! По правому борту! Всем приготовиться! Чёрт возьми, подъём, живо!

Мир замер на мгновение в ожидании хаоса, и через мгновение топот ботинок по палубе, крики, паника – всё смешалось, а двигатель «Попутного Ветра» глубже зарокотал в ответ. Джордж не отрывал взгляда от «Реки Тэй», заметив, что в то время как серебряная полоса выравнивалась с миделем корабля, каждый на судне ощущал своим телом её движение по воде. Как только она достигла цели, страшный взрыв разразился оранжевым огнём, осветив море адским светом, сквозь который прозвучал раздирающий рёв умирающего корабля.

«Река Тэй» споткнулась и тут же накренилась, в то время как её носовая часть взметнулась вверх, а корма ухнула в воду, поднимая мощный фонтан воды вверх, превращая всю картину в невыносимое зрелище, раздирающее душу криками людей с остатков корабля и из воды.

В данной ситуации инстинкт каждого капитана сработал бы мгновенно – бежать, уходить зигзагами, спасаться бегством, – и все суда конвоя панически рассыпались в стороны в страхе перед немецкой подводной лодкой, успевшей уже найти одну из своих жертв. Только корвет продолжал нести свою службу исправно, помчавшись на помощь тонущему судну.

С мостика «Попутного Ветра» Джорджу ничего не оставалось, кроме как наблюдать за геометрией смерти. Внизу, на палубе, матросы замерли как вкопанные, стиснув поручни так, что побелели костяшки, бессмысленно крестясь, заглядывая в бурлящую воду, а совсем зелёный юнга просто зажмурился и начал шептать «Отче наш» в надежде обмануть торпеду. Их спины захватили холодные щупальца ужаса, так как где-то там, внизу, смерть уже нацелилась на их днище, и вот-вот раздастся взрыв, а стальная боль пронзит корпус. Один матрос не выдержал и выкрикнул в темноту: «Святой Патрик, спаси нас, грешных!», – а старый кочегар, высунувшись из машинного отделения, прохрипел: «Всё, братцы, хана нам. Проклятые фрицы достали и нас».

Но на мостике, где стоял Джордж, вросший в планширь и смотрящий на кипящую воду за правым бортом, где секунду назад прошёл серебристый след торпеды, воцарилась удивительная тишина. Лицо Джорджа, обманно сонное, застыло, но через минуту он глубоко вдохнул, затем медленно выдохнул и произнёс всего одно слово неожиданно ровным голосом:

– Нет.

Макаллистер уставился на него, широко раскрыв глаза:

– Сэр?

– Левый борт! Резко поворачиваем! Разворачиваем судно! Держим курс на кильватерную струю! – голос Джорджа вдруг набрал силу.

Наступила секундная пауза, после которой судно застонало как живое, понимающее, что сейчас его бросят в смертельный кульбит. Матросы внизу оцепенели от услышанного приказа. Из толпы раздалось: «Господи, да он рехнулся совсем. Куда мы разворачиваемся? Там же подводная лодка!». Один из штурманов, схватив за плечо соседа, прошептал: «Заткнись, умник. Капитан знает, что делает. Или ты, чёрт побери, хочешь рвануть прямо сейчас?».

– Повернуться к нему лицом! – гаркнул Джордж, и в его голосе прорезалась твердь, не терпящая возражений.

Макаллистер, по лбу которого текла струйка пота, а губы шевелились беззвучно, читая молитву про себя, немного растерялся и слегка замешкался, едва удерживая дрожащими руками штурвал.

– Сэр, посмотрите! – выдавил он. – Конвой рассыпается! Если мы развернёмся, мы останемся здесь одни. Подводная лодка…

– …перезаряжается, – ответил Джордж, и его голос стал ещё тише, почти ласковым, от чего мурашки побежали по спине. – Она выпустила всего одну торпеду, чтоб у них, поганцев, торпеда разорвалась в самом брюхе! У них есть ещё как минимум три. Они ожидают, что мы превратимся в перепуганных кроликов и побежим, и ждут, что мы подставим им наш самый жирный кусок судна – наш борт. Не тут-то было, ядовитые медузы! Проглотите свою торпеду сами и подавитесь ею! Именно поэтому мы не побежим, а пойдём прямо на неё. Поворачивайте, мистер Макаллистер, немедленно. Мои приказы не обсуждаются. Всем ясно?

Макаллистер сглотнул, молча кивнул, доверился капитану, и его руки на штурвале перестали дрожать. Он тут же крутанул штурвал для поворота. «Попутный Ветер» застонал в знак протеста, продолжая яростно разворачиваться, прорезая тёмную воду носом, и неожиданно повернулся лицом в ту самую сторону, откуда пришла атака, чтобы встретить смерть лицом к лицу, подставляя врагу вместо уязвимого борта узкий, вызывающий форштевень.

Офицеры и матросы, находящиеся на палубе, качнулись и чуть не упали, хватаясь за что придётся, а Фрэнки упал на сигнальный ящик и громко выругался. Только Джордж стоял устойчиво, балансируя вместе с судном. Он продолжал вглядываться в освещённый луной путь впереди, куда они направлялись, – в самую бездну, в глубине которой нацистам пришлось мгновенно поменять свои коварные планы.

Вторая торпеда... [👉 продолжение читайте в номере журнала...]

 

 

 

[Конец ознакомительного фрагмента]

Переведено с английского языка Милборн Надеждой Николаевной

Чтобы прочитать в полном объёме все тексты,
опубликованные в журнале «Новая Литература» в июне 2026 года,
оформите подписку или купите номер:

 

 

 

 

	Поделиться: