Нонеоматеренное

Коридор: темный, широкий. Я иду. Уже прошел. Вдруг слышу сзади: распахивается дверь и шумно, визгами пугая друг друга, существа жен­ского пола, перебегают из одного поме­щения в другое, что напротив, через коридор. И вновь тишина. Где я? Ма­мочки родные! Это же китайский гарем! Ай-я-я-я-я-яй! Как же это я так? Оплошал. Запросто мог бы одну прихватить, их здесь полно, никто бы и не заметил пропажу. Осторожно ступаю назад, к двери, откуда только что выскочили существа; изнутри, из мрачных моих глубин, приподняло голову, пробуждаясь, не понимающее шуток, вечно чем-то недовольное, вожделение. Одна, ду­маю, вполне может там застрять. И распахиваю дверь. И не ошибся: одна, по внешним признакам китаянка, стоит, растерянно и улыбается мне узенько. К черту прелюдии! Подхожу, обнимаю ее сзади, и с полными горстями ее грудей пячусь к скамейке, что позади меня, у стены. При­сели. Я на скамейку, sh; на меня. С широким китайским лицом, и, судя по тому, что едва могу обхватить сразу всю китаянку целиком, пожа­луй, несколько для китаянки крупноватая, что, безусловно, плюс. Огляды­ваюсь. Большая комната, скорее, пожалуй, даже зал, правда, неболь­шой. Естественный полумрак китайского гарема. Слева у стены – резная кушетка красного дерева, очень древняя, какие в Европе выставляются в музеях, а здесь стоит слева у стены, из века в век преданно служа своей ажурной конструкцией нескончаемым любовным утехам и бесконеч­ным маленьким смертям императоров. Пора и нам с китаянкой и про­хладой ее большой груди в моих ладонях на нее перемещаться, но всматриваюсь в глубину гаремного полумрака и вижу у окна напротив еще одну женщину, крупную, правда, не молодую, и не по-китайски су­тулую, в синем халате уборщицы. Шепчу шутливо китаянке в ухо: «Мы ее не смутим, когда мы будем с тобой на кушетке того-этого, сама пони­маешь…» Китаянка пожимает плечами, негромко мне: «Она бы и сама не против…» В ответ я, не разжимая объятий, утопая в мутных водоворотах страсти, в китаянкино ухо, едва: «Она-то не против, но я-то не ...» И остат­ком захлебнувшегося сознания, понимаю, что ни на какую кушетку уже не успею, не в силах, и, слабея рассудком, сжимаю живое и необъятное; и еще, и еще; и еще, и еще; сотрясаемый злобным, не знающим со­мнений и рефлексий, вожделением.