Северное лето

 

Фрагменты из книги «Дни подснежника, или в Поисках вечной весны»

 

 

	Поделиться:

 

 

 

Этот текст в полном объёме в журнале за июнь 2026:

 

На чтение потребуется 23 минуты | Цитата | Подписаться на журнал

 

 

 

 

Мой давний друг прислал почитать свой рассказ «Деньги на ветер» с чудесной легендой о путешествии и возвращении домой. Чтобы попутный ветер подул в спину, нужно ему подкинуть серебряную монету. А чтобы вернуться домой – медную. Нашла в копилке серебряную монету с птицей и непонятной вязью слов. Откуда она – Тунис, Мальта, Израиль, Иордания или Турецкий Кипр? Повертела в руках – и положила обратно. Вещи собираем в Карелию, надо чтобы ветром не унесло на Юго-Восток. Возьму рубли. Только всё-таки белые или жёлтые? Дом у озера – мой творческий уголок, а значит, настоящий дом. Получается, в летней поездке я всегда возвращаюсь.

Бес вытащил из шкафа свою переноску. Наверное, считает, что переноска – его дом, а все остальные человеческие дома и квартиры – временные владения.

 

«Country roads, take me home

To the place I belong»^[1]…

 

…А монетка оказалась родом из Хорватии – родины легенды о ветре.

 

 

*   *   *

 

Уже на вокзале – воздух другой, прозрачнее-чище-глубже. В Карелии его будто пьёшь сначала жадными глотками, а потом привыкаешь-пропитываешься насквозь – и очищаешься, чтобы не замечать дыхания.

Прохладный, но солнечный ветер, за окнами такси мелькает поворот на водопад Кивач. Папа рассказывал: у него два русла и две работы, в зависимости от времени суток. Днями бурлит для туристов в национальном заповеднике, а ночами льёт воду на гидроэлектростанцию, снабжающую города теплом и светом.

Где-то там, по пути, у берега озера затонула легендарная мельница Сампо из эпоса «Калевала». Сампо выковал кузнец Ильмаринен как свадебный выкуп за дочь хозяйки Севера. Мельница намолола всем счастья, но люди не смогли поделить его между собой, каждый хотел присвоить волшебный подарок. В драке мельница выскользнула из жадных рук и погрузилась на дно. С тех пор Онежское озеро считают морем изобилия.

Карелия на местном наречии – «Похьяла». Москвичи смеются, мол, нам всем здесь всё пох. Да, здесь никто никуда не бежит, ничем не горит – и не выгорает, живут просто, по необходимости, день за днём. Как в замедленной съёмке или в фильмах Бергмана. В юности я мечтала умчаться отсюда навсегда в шумные города огней, а теперь возвращаюсь – за тишиной. Раствориться среди шхер под соснами до состояния невесомости ветра. Лето в краю безвременья. Возвращение в детство…

«Старость не радость», – ворчат старики, катя бочку с водой от озера на тележке.

«Счастье отменяет старость. Кто сохраняет способность видеть прекрасное, тот не стареет», – тут же наперекор всплывает в мыслях цитата Франца Кафки.

 

 

*   *   *

 

Белые ночи. Закат ровно в десять, в Москве уже час как стемнело. Край земли поднимается, как разводной мост.

В Карелии закаты сошли с картин Эдварда Мунка. Не красные – золотые. Перевёрнутый восклицательный знак – как символ умиротворения. Ложусь спиной на прогретый солнцем за день камень. Некоторые шхеры (маленькие скалы над озером) острые, а бывают покатые, их ещё называют «бараньи лбы». У меня есть свой любимый камень для овна.

Здесь, на закате, я чувствую, как замедляется время. Потому что день продлевается в вечер, а ночь – коротка. Однажды читала исследования, почему мы не ложимся вовремя спать, даже если не высыпаемся, даже если просыпаемся в радость: хотим продлить своё сегодня, оттянув наступление нового дня. Как будто продлеваем жизнь.

Хотя мне ни разу ещё не удалось поймать в объектив точку перехода – ту самую последнюю искру, «догорающую, как свеча, на глубине». Земля вертится быстрее. Лучшие кадры всегда остаются за кадром: крокодил, поглотивший солнце, северные олени, запряжённые в солнечную колесницу, алый зигзаг – как незашитая рана небес... Пир для глаз Ловца облаков. Что ж, буду запоминать и рисовать словами.

«Сегодня мир – ваше полотно. Оставляйте на нём только те мазки, которые вас вдохновляют», – прочту перед сном пожелание из утренней рассылки.

 

 

*   *   *

 

Родители купили дом у озера десять лет назад, когда устали ездить на далёкие моря. Дом, чтобы спокойно встретить старость. Дом на усталость…

И предыдущие несколько лет мы с Бесёнком обитали в мансарде, на втором этаже под крышей. Окно до сих пор увито диким виноградом. А когда мы там жили, в переплетении ветвей за окном засыпали маленькие серые пичужки – прижимаясь друг к дружке и обнимая крыльями. Затаив дыхание, подглядывала за ними ночами – такая нежность! Лишь бы не спугнуть их чуткий сон...

В краю забвения читаешь новости – и кажется, что мир вокруг вот-вот рухнет. Пожары на Кипре и в Греции унесли сотни жизней, Москва уходит под воду под небывалыми штормовыми ливнями, смерчи в Сочи разрушают берега... Мир погибнет раньше, чем кто-либо неразумный нажмёт на «красную кнопку». А на нашем последнем берегу +25, свежий ветер, вода в озере как парное молоко и прозрачна как стекло. Крым на Севере, с той лишь разницей, что зелёный, и сосны-ели – в поднебесье. Вечно здесь вспоминаются точные строчки из песни: «Остроконечных елей ресницы над голубыми глазами озёр». Так и есть.

Отчего-то во всех книгах об апокалипсисе герои идут к океану: это нелогично, океан превратится в зеркало, радиоактивный излучатель, а песчаный берег – в пустыню. Чтобы выжить, надо идти на север, где леса, а значит – топливо и огонь, проточные реки и снег – пресная питьевая вода, выжили звери и птицы, значит – есть пища, да и бомбить будут населённые места с благоприятным климатом, по скудным северным землям нет смысла бить, здесь никого нет. И если колыбелью человечества считается Юг, то последним пристанищем будет Север.

А мы переезжаем в новый дом, родители купили его случайно, потому что соседний участок и по цене гаража или сарая в Москве. В экономике рецессия – сбережения на старость сгорят, так хоть земля останется. Многие люди сейчас в посёлке срочно сбывают с рук дома, чтобы расплатиться с городской ипотекой.

«Скупим потом всю деревню – и устроим колонию свободных художников, как на твоих Фарерских островах», – иронизирует муж.

Новый дом скрипит, трещит и сопротивляется. Всеми необжитыми пространствами.

Занавески повесили – и на рассвете продуваемый ветрами дом теперь напоминает корабль. Коврики постелили – Бес всех заразил своей «ковровой болезнью» уюта: он на ковре собачьей йогой занимается, спинку чешет. Я утром ноги опускаю в нежный ворс – блаженство, чувствую себя «Маленькой хозяйкой Большого дома» Джека Лондона (там тоже есть такая сцена в романе). А кофе на солнечной веранде в утренние часы – непередаваемое ощущение покоя!

Но на дом претендуют и другие жильцы, точнее – сквоттеры. Однажды ночью сигает с лестницы на голову лохматый домовой с горящими глазами. Чуть не поседела от страха. Чёрная кошка – как призрак между мирами ночи и рассвета. На лампе над кроватью живёт громадный паук. После того как натянули москитные сетки на окна, оголодал и свесился ночью с потолка. Тень на стене – лапы-сабли, как из фильма ужасов. Как освободить его? Папа своим методам учил: аккуратно накрываешь чашкой или рюмкой – и выносишь из дома на крыльцо. Паука убивать нельзя – хозяин дома. Но в чашке – чай, а в рюмку это чудовище не влезет. Пока раздумывала, паук всё сам понял – и спрятался обратно в лампу, как Алладин.

– Он же теперь с голоду помрёт, – сокрушается мама.

– Мух ему носи, – советует муж. – Тебе предыдущий хозяин мухобойку над крыльцом для него, наверное, оставил.

Так и живём – всем ковчегом.

В моих «Сказках странного времени» герои тоже идут к океану – и несут свой дом с собой, друг в друге. Их дом – это любовь. А я всё чаще думаю о том, что дом не там, где ты родился, а там, где остановится твой бег в никуда…

 

 

*   *   *

 

Вода потеплела, полёты к островам открыты. Так я называю чувство невесомости, когда плывёшь, рассекаешь гладь озера. Перистые облака опрокинуты в воду, чайки скользят под тобой в отражениях-миражах, и кажется, что летишь.

«Я похожа на северный ветер, что врывается в летнюю ночь», – всякий раз читала эти стихи на фестивалях, когда просили рассказать о себе. На дне души я храню в себе Север.

После заплыва вылезаем на скалу погреться. Камень пахнет водой и неуловимо – вереском и костром. Каждый год, возвращаясь на этот берег, мечтаю создать духи «Северное лето», чтобы сохранить душу озера: плеск волн, солнечные лучи сквозь стволы корабельных сосен, как в калейдоскопе или кинопроекторе, пронзительный ветер. Ароматы хвои, малины и мяты, прогретого солнцем камня и – полуденной безмятежности. А потом зимой или осенью, когда станет трудно, наносишь капельку лета на запястье, на шею – и снова паришь в невесомости.

…Глядя в даль озера, невольно вспоминаешь есенинские строки: «синь сосёт глаза». «Красота, которую хочется обнимать глазами», – писала когда-то о Фарерских островах, куда мечтала уехать в колонию свободных художников. А сейчас сижу на шхерах, смотрю в синие дали – даже другого берега не видно, озеро – как море, и понимаю, что все открыточные виды Фарер у меня дома, и никуда не нужно уже уезжать…

Красота, может, и не спасёт мир, но она точно спасает от внутренней боли и разочарований. Иногда кажется, для счастья необязательно становиться кем-то значительным, достаточно просто жить в красивом месте, быть там, где хочется.

Но красота истончается во времени, как ветхое полотно, тускнеют краски, привычка «застит взгляд». А может, в нас генетически заложено наше кочевое общечеловеческое прошлое – стремиться в чужие края и любить противоположное: северяне любят южные берега, южане – снежные горы.

Сидя на скалах, думаю о мифах. «Не существует какой-то одной, «правильной» версии мифа»^[2].

Не может герой вернуться «домой» после всех странствий и убитых драконов. Только приехать в город детства, где всё тебе стало слишком мало. Новый опыт перечёркивает прошлое. Тоскуешь не по детству и юности как таковым, а по себе, вписанному в тот далёкий уже пейзаж безоблачного счастья. Пока ещё верила, что смогу дойти по солнечной дорожке до самого рая. Пока не утратила детскую неуязвимость. Проблема зрелости в том, что не хватает ни сил, ни желаний на новый рывок в неизвестность.

 

 

*   *   *

 

Когда жара спадает, мы отправляемся на вечернюю прогулку по скалам на дальнюю оконечность нашего полуострова.

– Вы до Льва, который Русалка? – уточняет мама, чтобы не ждать рано к ужину.

На скале природа сложила друг на друга и выточила острые камни, напоминающие статую лежащего льва. Лев смотрит в синюю даль озера.

– Это два камня, а не лев! – восклицает муж. – Почему тогда не увидеть в них голую бабу?

– Русалку, – поправляю я. – У бабы ног нет, только хвост.

– И как ты это рассмотреть умудрилась?!

– Скульптура Роршаха.

– У неё с детства хорошо развито воображение, вечно что-нибудь сочиняет, – защищает мама нашего льва.

Присаживаюсь на лапу льва. Здесь мне лев земляка Стига Даггермана из романа «Остров обречённых» вспоминается. После кораблекрушения разные люди с разными судьбами попадают на странный остров со слепыми птицами и кровожадными ящерицами. С утратой надежды на спасительные корабли и последним глотком пресной воды им приходит мысль о необходимости оставить что-то после себя…

«Вы столь рьяно отрицаете наличие смысла в каких бы то ни было действиях, но все равно ищете хоть какой-то смысл, поэтому мне кажется, что в жизни других людей, даже если она сама по себе и бессмысленна, какой-то смысл всё-таки есть…

– И раз уж нам дана эта скала, совершенно бессмысленно не использовать её, и весь смысл в том, чтобы что-нибудь из неё сделать»^[3]. А дальше начинается битва за Льва...

Когда сижу на лапе своего Льва, приходит на ум конфуцианский и даосский спор: что делает человека человеком – созерцание или труд? Постижение мира или создание нового?

Летом 2023-го отсюда смотрела на облака любимого цвета «пепел роз», в юности напоминавшего романтическую сагу «Поющие в терновнике», писала «Сказки странного времени». Герои сказок уже год как прятались в колодце на дне пустыни от палящих ветров – год в моём времени, а у них всё никак не кончался день и завтра не наступало.

Тогда я и услышала внутренний голос: «Чтобы пересечь пустыню, нужно преодолеть пустоту внутри себя». А сейчас слежу взглядом за грядой облаков – как хребты дюн свинцовой пустыни, бесконечно перетекающей за пределы зрения, за горизонт событий… и понимаю, что пустота эта вовсе не деградация или саморазрушение, а безмолвный поиск новой формы высказывания. Пустота всегда наполняется.

А воображение – это активное (деятельное) созерцание.

 

 

*   *   *

 

Ночи темнеют, в небе проявляются звёзды. Северные звёзды – как старые знакомые, долгожданная встреча. Над головой у меня созвездие Лиры, над верхушками елей в конце садового участка – глаз Орла, над лесом ползёт Змееносец. Большая медведица спит на крыше мансарды. А позже появится Арктур – самая яркая звезда нашего неба. SkyTonight пишет: Арктур входит в созвездие Волопаса. А если быть точной, она там – причинное место. «Сколько можно созерцать ширинку пастуха? Возвращайся к нам, в цивилизацию», – шутили друзья в соцсетях когда-то.

Закидываю голову – и лечу в межзвёздном пространстве.

Наблюдая за звёздами, невольно замечаешь, как быстро вращается Земля, как стремительно проносится время, наша жизнь. И чувствуешь бесконечное одиночество под куполом равнодушной Вселенной, которой миллиарды лет, а ты – всего лишь «искорка, гонимая ветром»^[4]. Бесприютность – вот то лютое чувство, что возникает под куполом звёзд, утрата связи с реальностью. Метеориты вспыхивают и гаснут, или сливаются в самую яркую звезду, чтобы снова взорваться, превратившись в осколки, в пепел и звёздную пыль.

Мы все на земле – звёздная пыль. Ничтожные частицы несоизмеримо большего и неведомого целого, и в нас самих нет смысла. Деревья об этом знают, дрожа на ветру, соприкасаясь ветвями, и мы тоже невольно прижимаемся друг к другу на качелях под бескрайними небесами – чтобы ощутить опору, поддержку и земное тепло.

…Наваждение самого чёрного часа длится недолго, белая ночь не сдаётся. После трёх небо уже светлеет, тускнеют звёзды и просыпаются птицы.

 

 

*   *   *

 

Ильин День. Бабушка говорила: Илья-пророк бросает в воду холодный камень, и с этого дня она начинает остывать, купаться больше нельзя. Но у нас жара, и из воды мы не вылезаем, у такса скоро лапки превратятся в ласты.

Лишь мельком замечаю первые жёлтые листья на лесных тропинках или в озере у кромки прибоя. И как стремительно уходит свет: каждый день рассвет начинается позже, а закат наступает раньше на три минуты, итого – минус шесть минут. Наверное, идея фильма «Каменный остров», где апокалипсис на земле наступает незаметно, как слепота в сумерках, когда меркнет свет, пришла режиссёру как предчувствие осени. Или нашей всеобщей беды...

Сегодня проводили последний закат, багровый в золотых перьях облаков, и я наконец сумела поймать в объектив заветную точку «перехода» дня в ночь. Впрочем, диалог живого и мёртвого заложен и в самой природе фотографии: остановить мгновение, превращая сиюминутное в вечное прошлое – на границе «до» и «после».

Почему последний? Раньше после ужина провожали, а теперь он совпадает по времени с нашими дружными посиделками на веранде. Солнце будет вставать и садиться за край земли, и «когда и тени наших тел и дел не останется», твержу себе, а близкие не вечны. И каждая искорка смеха дорога и неповторима.

 

 

*   *   *

 

Солнце клонится к закату, но ещё слишком жарко. В тени деревьев между лодок рыбаков у нас с Бесом есть своя скамейка в лесу. Узкий вход в озеро между зарослями камыша и осоки, острые камни на дне. Здесь никто никогда не купается – опасно. Зато мы плюхаемся, забываясь в уединении…

Сегодня наше тайное местечко занято. Юные родители за ручки ведут купаться малышку-дочку по солнечной дорожке.

И только я пытаюсь открыть рот: «Осторожно, здесь очень острые камни!», как они говорят ей хором:

– Давай перешагивай! Не бойся, ушибёшь ножку – приподнимем над водой! И дальше пойдёшь.

Да, они правы. С детства нужно приучать ходить без страха по острым камням – во взрослой жизни они точно появятся. И научиться терпеть боль – и перешагивать.

Но главное – их «поднимем над водой». Как над бедой. Задумалась, что без поддержки близких все наши шаги будут маленькими и кривыми. А сколько раз моя семья меня спасала – поднимала над бедой! Без них я бы вообще не выжила.

 

 

*   *   *

 

А чёрная кошка оказалась котом...

Не люблю котов. У меня в детстве был – ушёл сначала на мартовскую гулянку, а потом переселился на первый этаж к старушке, чтобы с подоконника сразу во двор прыгать. Мы тогда на девятом жили – и он выбрал другой дом, и другое окно.

Собака так никогда не поступит. Не предаст и не бросит. Сколько бомжей с собаками сидят у вокзала – голодают и просят, но попробуйте забрать у такого собаку – не удержите, вернётся к хозяину. А кот выбирает дом. И – собственную выгоду.

– Как же тебе везёт в личной жизни! – завидовали подруги.

– Это не везение, – отвечала. – А личный выбор. Я никогда не выбираю котов.

И в людях превыше всего ценю искренность и верность. Не желаю тратить тепло на тех, кто не ценит. И сама стараюсь сберечь только тех, кто истинно дорог.

 

 

*   *   *

 

Персеиды – самый красивый звездопад в году. По легенде, раз в году персеиды, выпавшие из кометы Свифта-Туттля, приносят себя в жертву человеческим мечтам. Сгорая, маленькие метеоры высвобождают такое количество энергии, что способно творить чудеса. Эта ночь – желаний.

Падающие звёзды нужно рисовать быстро. Установила художественный рекорд – полчаса. А ещё под звёздами можно танцевать, как когда-то в студенчестве на сцене ночных клубов Мальты – под куполом бархатного августовского неба.

Родители:

– Может, тебе записаться в студию танцев? Должно же у человека быть хобби.

– Не хочу в студию. Повторять движения за тренером по таймеру, оттачивать фигуры по указке свыше… Нет, танец должен быть искренним, как и текст. Как хочешь – так и двигаешься. Просто сливаешься с музыкой – и она поведёт тебя. К звёздам.

– Чтобы смотреть на звёзды и не мёрзнуть, возьмите тёплые пледы в бане, – советует мама.

Бегу через двор – и с размаху влетаю в паутину. Счищаю с себя, отбегаю на полметра – и снова попадаю в сеть. Подсвечиваю фонариком – полупрозрачная сеть протянулась от крыльца до дверей бани. Там метров сорок будет! Мое оголодавшее чудовище, которое в рюмку не умещается, выбралось на свободу и принялось за работу?

Но какова продуктивность! Каков размах: полотно в тысячу раз, наверное, больше создателя. Почти как Бог…

Говорят, работа – это про смысл жизни. А смысл жизни – в предназначении. Когда не можешь не делать то, что делаешь. Когда не можешь остановиться, пока живой. Некоторые люди ищут смысл и предназначение всю свою жизнь. А надо просто понять свою природу. И начать плести собственное полотно жизни.

 

 

*   *   *

 

Шторм на озере. Долгий пасмурный день. Вечером включаем новости – и будто искрить начинает напряжение за столом, и захлёстывает волной молчания.

А сколько семей уже расселось по разные стороны стола – и распалось в наши тревожные двадцатые!

Но в генах у всех нас племенной уклад. Никакие единомышленники не прилетят к тебе на крыльях, если заболеешь или помощь потребуется. Только близкие – несмотря на твои взгляды, на споры с пеной у рта, несмотря ни на что. А споры забудутся, потому что по-настоящему важно лишь то, на что сам влияешь. Здоровье и счастье родных и близких. Остальное – абстракция.

Лучше выключить – или выбросить на свалку все телевизоры. И рассказывать друг другу истории со счастливым концом под зелёным абажуром, прихлёбывая горячий чай с мятой и малиновым вареньем. Это единственное, что нам дано, поддерживать друг друга и в горе, и в радости... [👉 продолжение читайте в номере журнала...]

 

 

 

 

 

 

[Конец ознакомительного фрагмента]

Чтобы прочитать в полном объёме все тексты,
опубликованные в журнале «Новая Литература» в июне 2026 года,
оформите подписку или купите номер:

 

 

 

 

	Поделиться: