Церковь Удивления

Группа детей. Восемь человек (!!!). Беспризорники. Младшей – одиннадцать, старшему – четырнадцать. Согласны на любые условия, любую работу. Пока присматривался к ним – рассказали столько страшилок о своих злоключениях, что мне хотелось закрыть руками уши, зажмурить глаза и бежать, бежать подальше. С трудом сохранял самообладание. Загнал в баню. Пока мылись мальчишки – нашёл Антоновну и сдал всех скопом под её материнскую опеку. И отправился к А. В. за моральной поддержкой. Меня самого в пору было утешать. Гадство какое. Самохин обещал лично заняться этой больной темой. Сразу отлегло от сердца. Вдвоём с Антоновной, я верю, они их и в порядок приведут, и психическое равновесие поправят, и в коллектив интегрируют. Я же боюсь, что не смогу с ними, сорвусь. Воспитание и опека – это пока не для меня. Слишком слаб, ограничен, скован и, наверное, неумён. Пусть другие, постарше, у кого свои дети были, у кого опыт в этих делах есть…

После ужина у Женьки появились новые благодарные слушатели и поклонники. Писатель был в ударе. Аудитория благодарила особенно признательно. Ребятню загнали в кровати с трудом и не с первого раза.

Вечером, да как и весь день, в общем, я был ещё под впечатлением от встречи с беспризорными новосёлами. Когда все уже затихли, а Женька, зевая, подтапливал костерок, я спросил его, почему он пишет фантастику, когда и в реальном, земном каждодневье полно сюжетов, живых и больных тем; есть, на что обратить внимание и что рассказать праздным, легкомысленным читателям. Ответил мне в том смысле, что – он де пишет для того, чтобы научить мечтать и привить тягу к прекрасному. Зачем, говорит, писать о том дерьме, которого и в реале полно? А те, кто не желает видеть насущных проблем в действительности, так и тем более не будут читать об этом в книжках. И вообще: лечить, воспитывать, переделывать СЛОВОМ занятие неблагодарное, сомнительное и заранее обречённое. И неописуемо трудное.

Вечерний пыл и подъём фантазёра и шутника сменились раздражительностью и меланхолией. Совершенно некстати он перевёл разговор на нашу общину. Заявил, что всё больше сомневается в благополучии всего нами созданного. Подожди, сказал он, это сейчас, пока они подавленные и потрясённые своими несчастьями, им ничего не нужно и довольно того, что есть. Дальше они начнут размышлять и выяснять: кто больше сделал для общего дела и кто, соответственно, достоин больших привилегий. А если нас придавят власти? Хватит ли им воли отстаивать чужие идеалы, жертвовать собой? Или толпа сразу бросится в крайности и начнёт искать виноватых? Или – просто опустит руки? Таких примеров ведь исторически – хоть в жопу суй – вот как много… Пока всё держится на безусловном авторитете Самохина на его мощнейшей харизме. А что случится со всем этим мирком, если А. В. вдруг исчезнет?

Да – интересный опыт: понадёргать идей у стоиков, киников, христиан, хиппи; создать собственное учение (к тому же предпосылки к его появлению есть); найти единомышленников и среду, и нести в массы разумное, доброе, вечное. И это даже будет работать для определённого типа людей, до определённого времени. А потом с треском рассыплется. И тем больнее наблюдать этот крах, зная, как прекрасно всё начиналось.

Он ещё долго бурчал неразборчиво в своём коконе, а я, сжав кулаки, гнал сомнения, невесёлые думы и дурные предчувствия; просил про себя этого болтуна уняться и не каркать, не звать беду. К тому же, беда, она и так всегда рядом – руку протяни и черпай её полными пригоршнями. А так хочется (всего лишь) покоя и безопасности…