Воробьи летят…

 

 

Я не пошла на второй ужин. Сегодня пища не лезет мне в горло. И процесс вставания довольно тяжёл. Когда остаёшься в палате одна, странные мысли цепляются. Как я могла прожить здесь без Ханы даже час? Как я могу жить на Большой земле? Я могу спать без таблеток? Я могу не видеть Германа и не ужасаться внешности Кати?

Гудит лампа-гусеница. Ничего не хочется. Кажется, живот приклеился к позвоночнику. Убить себя… Я пыталась убить себя. Нет! Я пыталась утихомирить боль, я не хотела убивать себя, а теперь хочу. Нет, бред… Жизнь и так коротка, буду выше сентиментальных мыслей прыщавых мальчиков! Когда понимают – это счастье. А если нет?...

Хана заходит в комнату, вытирая молоко со своих розовых губ. Ничего не спрашивая, она раскладывает кровать и выключает свет.

– Хана, Птица был на ужине?

– Не-а, – отвечает она.

– Мне кажется, жить с Кудрявым Птице противопоказано!

– Это ты так решила после того, как я тебе рассказала, кого изобразил Кудрявый?

– Понимаешь, Кудрявый – закомплексованный молодой человек. А Птица – вольный, свободный… Крылатый! Им нельзя вместе жить.

– А мне кажется, ты лезешь не в своё дело, Пь. Давай спать.

И Хана засыпает. Она действительно засыпает!

Суета дня растворяется, исчезая в тихих ночных коридорах больницы. Я не сплю. Мне больно. Мне грустно. Мне одиноко.

Самое тяжёлое – отказаться от будущего. В будущем я видела своих детей и своего мужа, мне было тепло в квартире, в которой каждая плиточка, каждая занавесочка уже были продуманы. По утрам я вставала раньше всех и кормила своего друга, любовника, мужа в одном лице. И всё это я теперь теряю.

Теперь… мне не хочется семейной суеты, а хочется присесть на мягкое кресло в комнате, где горит неяркий свет, увидеть понимающие глаза и почувствовать совсем чуть-чуть любви. А больше – спокойствия, тихого, ласкового тепла. Хана спит, ей ничего не хочется.

Я слушаю, как уходят медсёстры, запирая двери на замок. Они тушат свет и открывают форточки, что бы воздух утром был свеж и прохладен. Они думают, что мы спим. А мы действительно спим, просто не все. Т.е. спим все, за исключением двоих. Я прекрасно это понимаю, я интуитивно это чувствую.

Осторожно ставлю голые ступни на холодный пол. Хана бы закричала сейчас на меня за такое. Набрасываю на плечи свой халат и подхожу к двери. Оловянная ручка холодит ладони. Открываю дверь тихо, без скрипа. Наступаю на жёсткую дорожку в коридоре, на ней теплее. Прохожу несколько метров вдоль. В столовой никого нет. Поворачиваю налево…

В тёмной гостиной, уставившись на банку с дождевыми червями, сидит Птица. Тихо, печально, с какой-то досадой в голосе он говорит мне «Привет» и продолжает разглядывать моих червей. На Птице чёрные прямые джинсы и коричневая майка. Я смотрю на его руки – исколоты иглой. Сажусь рядом…

– У тебя есть мама? – спрашиваю я.

– Хочешь, наглядно покажу, что делают многие мамы со своими детьми?

– Давай…

– Смотри… – Он напряжённо разглядывает меня исподлобья. – Сначала они рожают ребёнка. К маленькому существу сложно пристать со своей моралью, потому что он пока в своём мире. И они не пристают. Они купают его, кормят грудью, улыбаются ему, в общем, любят.

– Угу… Любят…

– А потом, года в 4, когда ребёнок – уже сформировавшаяся личность со своим характером, они берут банку, наполняют её, как они считают, самым необходимым для малыша, сажают его туда… Ничего не напоминает?

Я смотрю на червей. Я чувствую себя виноватой.

– Напоминает… – тихо произношу я.

– Вооот! И что становится потом? Проходит время, ребёнок растёт, не понимая, что за этой стеклянной банкой есть большой жестокий, но интересный мир… – Птица берёт одного червяка двумя пальцами и смотрит на него. Червяк медленно извивается, чувствуя тепло.

– Потом ребёнок становится взрослым и выползает за границу банки, – говорю осторожно я.

– Дальше, Пь, происходит следующее… – Птица отпускает червяка и он шмякается на пол. – Видишь, Пь, червяк падает! Но это ещё не всё… – Я не успеваю опомниться, как Птица с силой прихлопывает моего червяка тапочком!

Я смотрю то на Птицу, то на плоский трупик червяка и не верю своим глазам…

– Что ты наделал? – спрашиваю я, стараясь перебороть своё возмущение и сильную жалость.

– Я сделал это с насекомым, а родители делают это с ребёнком!

Я заплакала. Пережить третье потрясение за сегодняшний день нет никаких сил. Мне очень грустно, я чувствую себя беззащитной… И перед кем? Перед мальчишкой, который младше меня! Перед тем, кто так невинно раздавил одного из моих дорогих червяков.

– Ну что ты наделал?! Зачем ты моего маленького, хорошего насекомого раздавил?! Кто ты такой, чтобы командовать их жизнями?!

Я закрываю лицо руками. Если он сделает тоже и со вторым, я убью его.

– Пь, не хнычь! Иди лучше ко мне. Я поглажу тебя… – говорит он так, что я не в силах отказать ему.

Я придвигаюсь к нему в плотную, чувствую мягкую ткань его майки… Боюсь класть руки на спину, дабы не нащупать там зачатки сильных крыльев. Мне очень больно и грустно, у меня болит сердечко. Он раздавил моего червячка, моего доброго, хорошего червячка! Птица гладит меня по плечам и по шее, он целует мои волосы, он прижимает меня к себе, как мать своего ребёнка. Он шепчет мне «ч-ч-ч… всё пройдёт…» Он говорит мне, что любая жизнь конечна, он просит меня не думать о суициде, просит наслаждаться каждым мигом, быть бдительной и совершенной. Я чувствую, что он плачет, такой гордый и такой свободный, он тоже умеет плакать. Милый, дорогой мой Птица, не пугай меня слезами, успокойся… Я бы хотела быть тебе мамой и никогда-никогда не ограничивать твой мир стеклянной банкой!

– Милый, дорогой мой Птица… Не плачь… – шепчу я ему и целую его мокрое, ровное, красивое, близкое, нужное, маленькое лицо…

– Пь, иногда позволяй себе быть слабой, иначе ты сдохнешь, как я.

Волна желания окутывает нас, я чувствую, как хочу раздеть его, как хочу взять его боль и превратить её в удовольствие, наполнить его своей нежностью… Но я молчу. Я просто молчу с закрытыми глазами и засыпаю.

Раздавленный червяк валяется на линолеуме, деревянные часы тикают на стене, а мы лежим с ним рядом и спим.