Воробьи летят…

 

 

Хана надевает на себя чистую пижаму и ложиться в кровать. У неё небольшая попка и прямая спина. Она открывает толстый том «Анны Корениной» Толстого и погружается в чтение.

– Хана, почему ты разошлась с мужем? – спрашиваю я.

– Он изменил мне, а я не умею прощать, – произносит она, как заученное стихотворение.

Я чувствую, что лезу не в своё дело. Но любопытство сильнее корректности.

– Хана, а когда у тебя был последний секс? – спрашиваю я.

– Три дня назад. Перед тем, как я уехала на поезде из Волгограда. Там живёт один мой друг. Вот с ним и был, собственно, секс. А почему тебя это так волнует?

– Просто стало интересно, – говорю я.

– А у тебя уже был секс? – спросила она, явно делая акцент на моём возрасте.

– Был.

– И как? – спрашивает она.

– Хватит! – вдруг, неожиданно для себя, кричу я. – Я не хочу говорить, не хочу вспоминать, ничего не хочу!!!

Я чувствую, как меня опять начинает тошнить. Я стягиваю с себя спортивный костюм и надеваю ночную сорочку, вытирая слёзы. Хана наблюдает за мной и просит подойти к ней. Я подхожу, она наклоняет мою голову к себе, достаёт из своей тумбочки влажную салфетку, протирает мой лоб и целует в него.

– Не волнуйся, Пь, всё будет нормально, – говорит она так, как мамы говорят своим детям. – Ложись поспи. Проснёшься – и всё пройдёт.

Мне становится спокойно. Я ложусь, накрываюсь простынкой. Рассказываю Хане про Лору, про её погибшую дочь. И засыпаю.

На этот раз сон легко отпускает меня после полутора часов отдыха. Мне снятся мои родители и моя комната. Я вспоминаю свой почерк и чёрную гелевую ручку. Во сне мне необходимо кого-то догнать и предупредить. Я бегу под землёй и вдруг встречаю крота, маленького черного кротёнка с двумя палками в глазах. Я беру его на руки, стараясь вытащить палки. Какой-то подонок вставил в его слепые глазки эти сучки! Малыш возится в моих руках, издаёт писклявые звуки. Мне очень жаль его. По моим рукам струится непонятного цвета жидкость. Я стараюсь опять вытащить палки, выдёргиваю одну. Потом вторую. Смотрю на окровавленные глазницы зверька и понимаю, что он не выживет так, потому что палки задели его мозг. И я принимаю решение убить малыша, чтобы он не мучился. У моих ног появляется красный топор, и я тупым концом ударяю по маленькой головке кротика. Он тихонечко умирает. Мне очень больно, я вся сжимаюсь и плачу.

Когда я открываю глаза, Хана ещё спит. Я начинаю волноваться за своих дождевых червей и думаю, что надо бы табличку написать, чтобы никто их случайно не выбросил. Когда я выхожу из палаты, в коридоре никого нет. Видимо, я проснулась раньше остальных. Поворачиваю в столовую, там тоже никого. В комнате отдыха, где стоит телевизор, я вижу у подоконника Лору. Она внимательно наблюдает за моими дождевыми червями, и она улыбается.

– Лора! – говорю в восхищении я.

– Привет, – вдруг, неожиданно для меня, произносит женщина.

– Лора, тебе нравятся мои черви? – спрашиваю с надеждой я.

– Мне нравятся твои черви, Пь. Я рада, что ты обращаешься ко мне на «ты».

– О, Лора. Как я рада, что ты разговариваешь!

– Тихо, не шуми. Я читала журнал «Я». – Я думаю, мой восторг сложно передать, когда я услышала эти слова. Наконец нашёлся человек, который читал моё творчество!

– Правда?! – задыхаясь от волнения, произношу я. – Лора, ты читала мою статью…

– «Что, если твоя мама хочет умереть…» – заканчивает она. – Читала. Ты интересно пишешь. Для твоего возраста сойдёт.

У меня возникает ощущение, что Лору подменили. Она разговаривает, как нормальный человек. Отчётливо произносит слова. Смотрит на меня, улыбается…

– Лора, ты ничего не ела за обедом. – Говорю я.

– А у нас был обед? Я не помню.

– Хм… – не знаю, что ответить. – Ну ладно. У меня есть кефир в палате. Будешь? Поешь, пожалуйста, ты такая худенькая! С булочкой!?

– Ты на мою дочь похожа.

Я робею от таких слов. Не знаю, что сказать, топчусь на месте.

– Пь, ты похожа на мою дочь, я говорю, – повторяет она.

– Я слышу.

– Я вас обязательно познакомлю, – говорит с улыбкой Лора, – как только она приедет с отцом забирать меня отсюда.

– А… она хорошо себя чувствует? – интересуюсь я.

– Прекрасно! Смотри, никому не верь, если тебе будут говорить, что она утонула. Она вечна! И потом, она так хорошо плавает, как никто другой. Как крот в земле, так и она в воде…

Мне опять что-то защемило в груди. Я вспомнила сон и заплакала. В глазах потемнело, начались приступы тошноты и я села на кресло, рядом с Лорой. Я обняла её, как мать, и заплакала.

– Конечно, конечно, – прошептала Лора. – Я обязательно скажу всё, что ты думаешь, и даже не тревожься об этом!

– О чём, Лора? – выдавливаю я из себя. Но она словно опять ничего не слышит.

Я прижимаюсь к её прохладной руке и уже чувствую, что успокаиваюсь, как вдруг Лора вскакивает и начинает ходить кругами по гостиной. В коридоре появляется Маша. Она в красном приталенном пальто, а на её стройных ножках блестят лаковые туфельки. Она направляется к нам, спрашивает, всё ли в порядке. Я, кажется, отвечаю, что да. Маша подходит ко мне и просит не появляться в ночной сорочке в гостиной. Я ухожу в палату. Маша уходит со смены домой.

Хана медленно и тщательно заправляет кровать покрывалом. У неё бодрый вид, она уже переоделась в тёмно-оранжевый штаны и голубой хлопковый пуловер.

– Ты где была? – спрашивает она.

– Мы с Лорой разговаривали.

– Вы с Лорой… разговаривали? Она же не умеет!

– Умеет. Иногда.

Мы собираемся на полдник, и сразу на семинар. Хана расчёсывает перед зеркалом волосы медного оттенка. Нам в палату новая медсестра Таня вкатывает тележку с печеньями и молоком. Хана, как всегда, съедает всё вперёд меня. После полдника мы спускаемся на первый этаж, где должен быть проведён первый в нашей жизни семинар.