Его последний день

 

 

 

1

 

– Дедушка, не хочу, чтобы ты умирал. Не умирай, пожалуйста-а.

Машенька упрямо дёргала его за рукав пижамы, уже готовая захныкать.

– Да я и сам не хочу, – сказал Иван Ильич. – Но ничего не поделаешь. Пришло время.

– А завтра я тебя уже не увижу?

– Не увидишь.

– Никогда?

– Никогда.

Она подумала.

– Так нечестно.

– Нечестно, – согласился он.

– А кто мне будет читать перед сном?

– Бабушка.

– Не хочу бабушку. Хочу тебя. Ты лучше читаешь.

– Скоро сама читать научишься. И ни я, ни бабушка тебе уже не понадобимся.

– Нет. Ты мне всегда будешь надобиться. А что ты оденешь, когда гости придут?

Он посмотрел на пижамные штаны в бело-синюю полоску, старую футболку с эмблемой «Динамо» и растоптанные тапки.

– Не знаю.

– Одень свадебный костюм.

– В него я уже не влезу.

– Влезешь. Ты в нём красивый.

– Был красивый.

– Всё равно красивый. Оденешь?

– Наденешь. Надо говорить: «наденешь».

– Наде́нешь, – сказала Маша. – А бабушка говорит, что это всё ты сам придумал. Что это была твоя индея. Правда?

На этот раз он не стал её поправлять.

– Было дело.

– Тогда придумай обратно.

– Так не бывает, Машенька.

– Бывает. Ты же учёный.

 

 

2

 

В детстве Ваню Степанова во дворе прозвали Паганелем. За очки, веснушки, рыжеватые кудряшки и любовь ко всякой мелкой ползучей жизни.

Другие мальчишки гоняли мяч, играли в войну, дрались палками. Ваня пропадал в лесу неподалёку от дачи. Ловил бабочек, жуков, кузнечиков, раскладывал их по коробочкам. Но больше всего любил муравейники.

Он мог часами лежать рядом и смотреть. Сотни крошечных существ бежали, сталкивались, расходились, тащили хвоинки, личинок, песчинки, мёртвую гусеницу. Со стороны это казалось хаосом. Но хаоса не было.

Оркестром управляет дирижёр. Муравьями никто не управляет. В этом и было чудо.

На биофаке почти все мечтали о биофизике, генной инженерии, молекулярных машинах и скорой разгадке всего на свете. Иван Степанов выбрал муравьёв.

– Мирмекология? – переспросила Нина, тогда ещё просто однокурсница. – Это которые муравьи?

– Да.

– И тебе не скучно?

– Нет.

– А что в них такого?

Он задумался.

– Они почти всё поняли раньше нас.

Нина рассмеялась.

– Муравьи?

– Муравьи. Ну, может быть, ещё пчёлы.

Позже он часто повторял студентам:

– Муравейник – совершенный социальный организм. По целесообразности выше человека. Кроме, возможно, пчёл.

Студенты улыбались.

С ним спорили. Особенно гуманитарии.

– Искусство им неведомо, – говорили ему. – Моцарт неведом. Пушкин. Достоевский.

Иван Ильич тут же соглашался:

– Верно. Пушкина или Достоевского муравьи не читали. Но ведь ничего, живут себе как-то. А насчёт Моцарта ещё неизвестно. Может, и есть.

– Разве это жизнь? Это же антиутопия. «Прекрасный новый мир».

– Можно сказать, антиутопия, – возражал он. – А можно сказать, недостижимый идеал. Разве вы не видите, что человечество только и делает, что пытается уподобиться им? Пыжится, но получается плохо. Всё равно ковыляем в этом направлении. Процесс, как говорится, пошёл.

– То есть человек не венец природы?

– Венец, венец. Только криво сидит и всё время с головы сползает.

– С чьей головы?

– С божественной, вестимо.

Обычно после этого его называли замшелым ретроградом.

– Не ретроград, – поправлял он, улыбаясь. – Реалист. Хотя, согласен, замшелый.

 

 

3

 

После потрясений двадцатых годов страна не рухнула. Она устала.

Старики жили всё дольше и болели всё больше, всё чаще и, главное, дороже. Геронтологические отделения были переполнены. Их расширяли, потом снова расширяли. Менее загруженные отделения перепрофилировали под стариков. Но это был тришкин кафтан. Молодёжь работала за себя, за родителей, за чужих родителей и за тех, кто уже много лет числился «на длительном поддержании».

Скоро появилось слово «олдменбум». Уродливое словцо, антоним бэбибума. Сначала оно мелькнуло в газетном заголовке, потом его подхватили телешоу, потом эксперты стали произносить его уже без кавычек. Этот олдменбум страна не выдерживала.

И это хорошо понимали наверху.

Туда, на самый верх, однажды пригласили и Ивана Ильича. В качестве консультанта по второстепенному вопросу: были ли в животном мире аналогичные ситуации.

К своим сорока шести годам Иван Ильич, без пяти минут академик, уже считался светилом и непререкаемым авторитетом. Пусть и в узкой, муравьиной области.

Длинный стол. Сухие лица. Графики. Бутылки воды без этикеток. Женщина из Минздрава с голосом, в котором давно не осталось ни раздражения, ни жалости. Несколько старцев государственного значения. Старцами они, конечно, себя не считали. Просто очень опытными людьми.

Говорили просто и откровенно, как обычно говорят между своими. Не для печати.

Продление жизни стало удавкой на шее страны. Ещё года три, и оно страну удушит.

Иван Ильич сразу понял, что решение уже принято. Никто не ждал от него идеи. Страна не выдержит лавинообразного роста старости. Это было ясно всем, кто смотрел на таблицы дольше пяти минут.

– Народ не примет, – сказал кто-то у края стола. – Будут волнения.

– Если честно и ясно объяснить, примет, – возразил один из старцев. – Народ у нас сознательный.

Другие закивали. Не слишком дружно.

– Мы хотим услышать вас как специалиста по колониальным организмам, – сказала женщина из Минздрава.

Иван Ильич не любил это выражение, но поправлять не стал.

Он рассказал о Forelius pusillus. О маленьких муравьях, у которых несколько рабочих вечером остаются снаружи и замазывают вход в муравейник. Они уже не вернутся. Ночь проведут за пределами гнезда и погибнут. Не потому, что их наказали. Не потому, что они герои. Так устроена защита колонии.

– Это не самопожертвование в человеческом смысле, – сказал он. – Самопожертвование требует «я». А здесь функция. Целое сохраняется потому, что часть уходит.

Вот тут они впервые подняли глаза от графиков.

Он это хорошо запомнил. До этого его слушали вежливо, как приглашённого эксперта перед заранее подготовленным решением. А после этих слов в комнате что-то изменилось. У решения появился образ. Не смерть стариков. Не экономия бюджета. Не медицинская разгрузка. Рабочие муравьи, запечатывающие муравейник снаружи.

– Хорошо, – сказал председательствующий. – Очень хорошо. Честно и ясно. И героично.

Иван Ильич хотел возразить, что героического там как раз ничего нет. Но промолчал.

– Так и назовём. Для служебного пользования: «Запечатанный муравейник. Проект академика Степанова», – с видимым удовольствием произнёс председатель.

Тут Иван Ильич всё-таки вмешался.

– Простите, – сказал он. – Но это не мой проект, не моя идея, и я не академик.

– Идея не ваша, – согласился председатель. – Но она и ничья. Она, как говорится, носится в воздухе. А «Запечатанный муравейник» – прекрасное название.

Председатель был человек с волевым лицом и голым черепом, хотя по возрасту, пожалуй, моложе Ивана Ильича.

– Что же касается академика, – продолжал он, – у меня есть предчувствие, что к моменту, когда будет готов Указ, вы, уважаемый Иван Ильич, уже давно им будете. Так что никаких противоречий не вижу.

Он улыбнулся.

Следом за ним улыбнулся и весь президиум. По-доброму. По-отечески.

Председатель продолжил:

– А саму процедуру предлагаю назвать: «Гражданский протокол ухода».

Кто-то тут же добавил:

– Сокращённо – ГПУ.

Все рассмеялись. Не громко. Так смеются на закрытых совещаниях, когда шутка удачна, но протоколистка всё равно не должна её записывать.

– Да, – сказал председатель. – Придётся поменять. Ассоциации ни к чему.

После короткого обсуждения сошлись на ДСУ: «Добровольный своевременный уход».

Звучало хуже.

Зато без ассоциаций.

Заседание между тем продолжалось.

Вот только теперь все обращались с вопросами исключительно к Ивану Ильичу. Словно случайные, как ему показалось, слова председателя про проект академика Степанова вдруг обрели магическую силу и стали для президиума непреложным фактом.

– Каков, по-вашему, оптимальный возраст ухода? – спросила женщина из Минздрава.

– Ну, я думаю, семьдесят лет, – неуверенно сказал Иван Ильич.

Сказал и тут же почувствовал, что в зале воцарилась неловкая тишина.

Несколько человек переглянулись. Другие насупились. Насупились как раз те, кого он про себя успел окрестить старцами государственного значения.

Иван Ильич вдруг понял: этим людям уже больше семидесяти. Да и остальным в президиуме не сильно меньше.

А он, дурак, заговорил о верёвке в доме повешенного.

Пауза продолжалась и затягивалась. Её смысл понял не только он. Его поняли все.

Председатель первым нашёл выход:

– Разумеется, на высших государственных служащих эта норма распространяться не может.

Он оглядел зал и добавил:

– И на всех разработчиков проекта.

Приглашённые эксперты были в основном люди относительно молодые. Но по залу всё равно пронёсся вздох облегчения.

И тут словно кто-то дёрнул Ивана Ильича за язык.

– Нет, – сказал он.

На него посмотрели.

– Я возражаю. Про высших государственных служащих решайте сами. И про разработчиков тоже. А мне никаких льгот не надо.

Председатель посмотрел на него внимательно. Без раздражения. Даже с некоторым интересом.

– Не хотите – как хотите.

И что-то записал в блокноте.

Никто из экспертов Ивана Ильича не поддержал.

Вопросы продолжались. И все были обращены к нему.

– А для остальных? – спросила женщина из Минздрава.

– Можно предусмотреть отсрочку, – сказал Иван Ильич.

– На сколько?

– Год. Максимум два.

– По медицинским показаниям?

– Нет. Медицинские показания всё испортят. Начнутся справки, комиссии, исключения, коррупция. Если отсрочка есть, она должна быть простой. Подал заявление. Оплатил год.

– Вы предлагаете выкуп? – спросил министр юстиции.

– Да. Если хотите, выкуп за дополнительный год жизни.

Слово оказалось удачным. Неприличным, но точным.

За столом снова переглянулись. Уже иначе.

– Дорого? – спросил кто-то.

– Очень дорого, – сказал Иван Ильич. – Иначе все захотят.

Председатель медленно кивнул.

– Люди старшего поколения у нас ответственные. Они понимают, что страна важнее личного срока.

– Конечно, – сказала женщина из Минздрава. – Никто не собирается унижать старость.

– Напротив, – подхватил один из старцев. – Это вопрос достоинства.

Иван Ильич молчал. Он видел, как они соглашаются. Не с ним. Друг с другом. С графиками. С неизбежностью. С собственным правом купить себе ещё год или два, если понадобится.

А если понадобится, они купят.

После этого Иван Ильич всегда говорил о власти с презрением. Но на все заседания, посвящённые «Запечатанному муравейнику», являлся исправно.

 

 

4

 

После первого заседания Иван Ильич вернулся домой возбуждённым.

Он понимал, что произошло что-то страшное. Старики, графики, больницы, бюджет, сухие лица, голый череп председателя, спокойный голос женщины из Минздрава, смешок при слове «ГПУ» – всё это стояло перед глазами.

Но вместе со страхом в нём шевелилось другое чувство.

Маленькое. Стыдное. Живучее.

Тщеславие.

«Проект академика Степанова».

Он всю жизнь пытался давить в себе эту дрянь. Считал её неприличной, особенно для учёного. Настоящее дело важнее фамилии на титуле. Истина важнее первого места в списке авторов. Муравьи, в конце концов, не пишут статей и не ставят свои имена под чужими.

Но вытоптать это в себе до конца он не сумел.

«Проект академика Степанова».

Звучало.

Сначала он даже не испугался как следует. Решил, что это начальственная глупость. Почти наивность. Им понравилось звучное название, понравилась его фамилия рядом с муравейником, понравилось слово «академик». Что тут такого? Учёный объяснил, власть прислушалась. Неприятно, но понятно.

Довольно скоро он понял: это была не наивность.

Он не был дураком. Он знал научную среду изнутри. Здесь за то, чтобы твоя фамилия стояла первой в чужой статье, шли настоящие битвы. Годами помнили украденную мысль, переставленную фамилию в общей статье, чужой доклад, выданный за свой, удачную формулу, которую подхватили уже без имени автора.

А политики, Иван Ильич прекрасно это понимал, куда изощрённее в таких аппаратных играх, чем всякие там доктора наук.

Значит, его фамилию поставили именно туда, где она была нужна власти.

И, похоже, ему на погибель.

Его не просто пристегнули к проекту.

Его сделали проектом.

«Это всё придумал академик Степанов». Вот что должны были услышать люди.

А государство, разумеется, не хотело. Государство колебалось, сомневалось, советовалось, мучилось, но было вынуждено согласиться с жестокой правдой учёного. Потому что формально академик Степанов был прав. Цифры сходились. Больницы не справлялись. Старость стала неподъёмной. Продление жизни всё чаще превращалось в продление мучений.

Как не согласиться?

И как не ужаснуться бесчеловечности человека, который всё это предложил?

Власть умела такие вещи.

Она оставалась наверху: при гербе, при подписи, при праве издавать Указ. Но заранее отползала в тень ровно настолько, чтобы всё живое, злое, хриплое и плюющееся летело не в неё.

В академика Степанова.

В человека, который рассказал про муравьёв.

Сначала это пошло через независимые СМИ: там ещё позволяли себе человеческий ужас, спрашивали, кто дал кабинетному учёному право считать стариков лишними, писали о «стариках, запертых снаружи человеческого муравейника». Там впервые появилось: академик Менгеле.

Потом выражение подхватили.

Через неделю в вечерней телепередаче известный ведущий, глядя прямо в камеру, сказал:

– Я не хочу бросаться страшными историческими аналогиями. Но когда учёный предлагает государству механизм отбора людей на жизнь и уход, общество имеет право спросить: где проходит граница между академиком Степановым и академиком Менгеле?

После этого граница исчезла.

Несколько месяцев до Указа государственная машина работала без отдыха. Народный гнев разминали, охлаждали, направляли, приучали к новым словам.

Главными стали экономисты. Они сидели в студиях и спокойно показывали цифры: сколько национального богатства уходит на поддержание старости, сколько стоит один год жизни человека, который уже не встаёт, не работает, не узнаёт детей.

Потом на экране появлялась другая колонка: школы, детские сады, операции для детей, жильё для молодых семей, зарплаты учителям и врачам, инкубаторы для недоношенных младенцев.

Ведущий не говорил: выбирайте.

Он просто смотрел в камеру на полсекунды дольше, чем нужно.

Цифры не врали. Правда была настоящая, только её повернули так, чтобы каждый зритель почувствовал: речь идёт о его зарплате, его ребёнке, его ипотеке, его очереди к врачу.

Собственная рубашка всегда ближе к телу.

А старики, конечно, будут против. Они будут плакать, кричать, цепляться за лишний год, требовать ещё одну палату, ещё одну операцию, ещё один аппарат, ещё один месяц мучений.

Сначала этого слова не произносили. Потом оно появилось в одной независимой газете:

«Эгоизм старости».

Формула оказалась удачной. Неприличной, но удобной.

Через неделю её уже обсуждали в телевизоре.

Врачи говорили о бессмысленном продлении страданий. Демографы показывали провал рождаемости. Психологи объясняли, как важно не заражать уходящего страхом. Священник осторожно напоминал, что земной путь не измеряется календарём. Старый актёр с мокрыми глазами обещал, что сам уйдёт достойно, когда придёт время.

По телевизору говорили о достоинстве. Очень много говорили о достоинстве. Но под словом «достоинство» всё отчётливее слышалось другое: не мешайте живым!

Когда Указ наконец вышел, цунами не случилось. Страна не пошла на штурм министерств, не смела всё на своём пути, не перевернула длинный стол, за которым сидели люди с бутылками воды без этикеток и правом на исключение.

Но шторм всё равно был сильный. Старики рвали уведомления и бросали обрывки в унитаз. Дети увозили родителей на дачи, в деревни, к бывшим жёнам, к двоюродным сёстрам. В поликлиниках дрались у кабинетов. На стенах писали: «ДСУ = убийство» и «Степанова первого». Где-то перевернули машину службы. Где-то старуха легла поперёк дороги и кричала, что прожила блокаду не для этого. Её подняли осторожно, почти ласково, и унесли.

Власть справилась довольно легко. Она ждала худшего. Были готовы автозаки, спецподразделения, блокировки связи, списки зачинщиков, заранее написанные речи и несколько версий вечерних новостей. Почти ничего из этого не понадобилось.

Шторм пошумел, побил стёкла, сорвал несколько крыш. А потом стал стихать.

Только для Ивана Ильича этот шторм не стихал.

Вся ненависть народных масс, даже тех, кто в глубине души считал сам проект правильным, сосредоточилась на нём. Так было удобнее. Можно было соглашаться с цифрами, радоваться новым школам, ждать снижения налогов, мечтать о квартире для сына – и всё равно проклинать академика Степанова.

Над ним совершили гражданскую казнь.

Его называли убийцей, главным могильщиком страны, муравьиным фюрером, академиком смерти. Но чаще всего – академиком Менгеле. Сначала в газетах. Потом с экранов. Потом уже в очередях, лифтах, поликлиниках и комментариях под рецептами яблочного пирога.

Ему писали письма. Длинные, с цитатами из Евангелия, Толстого, Конституции и его собственных статей о социальном поведении насекомых. Короткие тоже писали: «Сдохни первый».

Ночью звонил телефон. Как узнавали его номер, он так и не понял. Он снимал трубку и слышал дыхание. Или старческий голос: «У меня уведомление. Это вы?».

Или женский шёпот: «Маме семьдесят один. Она всю жизнь учительницей была. За что?».

Иногда угрожали. Иногда молчали. Молчание было хуже угроз.

У подъезда кто-то написал мелом: «Здесь живёт Степанов-Менгеле». Дворник смыл надпись утром. К вечеру она появилась снова, уже краской.

Соседка со второго этажа, которой он двадцать лет придерживал дверь у лифта, однажды плюнула ему под ноги. Не в лицо. Всё-таки не в лицо. Почти вежливо. Он поднялся домой и долго мыл ботинок.

Незнакомых Иван Ильич переносил легче. Хуже было с друзьями.

Один написал: «Ваня, я не могу больше пожимать тебе руку». Другой перестал отвечать на звонки. Третий при встрече перешёл на другую сторону улицы. Четвёртый позвонил и полчаса говорил, что всё понимает, что цифры неумолимы, что, возможно, другого выхода не было, но есть вещи, после которых прежних отношений быть не может.

Это были лучшие друзья. Проверенные десятилетиями.

Иван Ильич ни перед кем не оправдывался, хотя, наверное, и мог бы. Тут и гордыня, конечно, и осознание, что поделом. Сам виноват. Вот только за что Нине эти страдания? Она за несколько месяцев постарела на двадцать лет, не меньше. Первое время вздрагивала от каждого звонка. Потом научилась не вздрагивать.

А потом вдруг всё успокоилось.

Не сразу. Сначала ещё долго шумело в трубках, в подъездах, в газетах. Потом появились другие новости. Потом люди просто устали его ненавидеть.

К тому же, люди не слепые, даже в ненависти. Они ведь видели, что жить стало лучше и, извиняюсь, «веселее». Очереди в больницах уменьшились. В бывших геронтологических корпусах открывали детские отделения и общежития для молодых врачей. Молодые семьи начали получать квартиры. Учителям и врачам подняли зарплаты. Детям делали операции без многомесячного ожидания. В провинциальных городах появились новые школы с белыми стенами и яркими спортзалами.

Люди это почувствовали. И очень быстро перестали думать, какой ценой за всё это заплачено.

Сначала осторожно, на кухнях, заговорили, что, возможно, этот страшный Степанов всё-таки был прав. Ужасный человек, холодный, муравьиный, бесчеловечный, но ведь прав же, если честно.

Потом это стали писать в газетах: «трагическая правота академика Степанова», «жестокая реформа и её человеческая цена», «учёный, которого мы не хотели услышать».

К годовщине Указа вышла большая передача. Ведущий уже не говорил «академик Менгеле». Он говорил: «человек, взявший на себя страшную ответственность».

Это было новое враньё. Никакой ответственности он на себя не брал. Её на него возложили.

Его снова стали приглашать: сначала на закрытые семинары, потом на конференции, потом в университеты. Аудитории были полны. Студенты сидели на подоконниках и в проходах. Молодые экономисты спорили с ним о модели отсрочек. Медики спрашивали о границе между лечением и удержанием тела. Демографы называли его работу поворотной. Журналисты просили объяснить, что он чувствовал «тогда, в самые трудные дни».

Он отвечал сухо:

– Я биолог. Я не политик.

И сам слышал, как фальшиво это звучит.

У него снова появились друзья. Старые знакомые возвращались осторожно, с виноватыми улыбками. Кто-то говорил: «Ваня, время было страшное, все были на нервах». Кто-то уверял, что никогда не верил газетам. Кто-то рассказывал, что всегда понимал: его оболгали. Кто-то просто приходил на день рождения с бутылкой и делал вид, будто паузы в десять лет не было.

Появились и новые друзья. Молодые, энергичные, благодарные. Они не помнили первых звонков, надписей на стене, плевков у лифта. Для них он уже был легендой: учёным, который раньше других сказал неприятную правду. Человеком, которого сначала прокляли, а потом признали.

Снова вокруг Ивана Ильича толпились влюблённые в него студенты. Снова он был светилом. Снова его слушали как непререкаемого авторитета.

Вот только некоторые из прежних, самых близких для него людей, руки ему так и не протянули. И эту рану время не залечило.

 

 

5

 

Жизнь снова вошла в привычное русло. Только русло было уже другим.

Иван Ильич снова читал лекции, принимал учеников, сидел в президиумах, давал интервью и делал вид, что всё вернулось на круги своя. Но за эти годы изменилась сама форма человеческой жизни.

Теперь у каждого был отмеренный срок. Семьдесят лет.

Семьи начали обживать эту границу. Сначала неловко, с оглядкой, почти шёпотом. Потом увереннее. Потом так, будто иначе никогда и не было.

Появились новые привычки, новые слова, новые семейные правила. Уже говорили: «Папа уходит в ноябре». Или: «Мама решила не брать отсрочку». Или: «Он хочет, чтобы все собрались». Сначала после слова «уходит» делали паузу. Потом перестали.

Последний день постепенно оброс ритуалами.

Сначала никто не знал, что делать с последним вечером. Люди метались между похоронами, именинами и семейным воскресным обедом. Одни покупали цветы, потом прятали их в ванной: слишком похоже на траур. Другие запрещали плакать. Третьи договаривались: плакать можно, но не за столом. Кто-то звал всех детей и внуков. Кто-то просил никого не звать, кроме самых близких.

Прощальный ужин возник сам собой.

В первые месяцы говорили слишком громко. Слишком часто подливали. Слишком бодро вспоминали молодость уходящего. Кто-нибудь обязательно произносил: «Ну, ты держись», – и тут же понимал, что сказал глупость. Кто-нибудь плакал в ванной. Кто-нибудь сердился на того, кто плакал в ванной: «Ты что, хочешь ей последний вечер испортить?».

Потом появились домашние правила. Не спорить в последний день. Не вспоминать старые обиды. Не говорить «ещё увидимся». Не дарить вещи, которым нужно будущее. Не спрашивать, страшно ли. Не включать новости. Детей не уводить слишком рано, чтобы уходящий не почувствовал себя уже мёртвым. И не оставлять слишком поздно, чтобы дети не запомнили лишнего.

На стол стали ставить любимое. У кого-то блины. У кого-то жареная картошка. У кого-то фаршированная щука, которую никто не любил, кроме уходящего. У кого-то торт «Наполеон» из той самой кондитерской, куда двадцать лет собирались зайти и всё откладывали.

Подарки тоже изменились. Дарили не книги, а закладки. Не пледы, а носки. Не часы, а старые фотографии в новой рамке. Не то, чем можно будет пользоваться потом, а то, что можно подержать в руках сегодня.

В магазинах сначала стеснялись, потом привыкли. Накануне дат ДСУ хорошо шли цветы без траурных лент, коньяк, дорогой чай, тонкие свечи, альбомы для фотографий и маленькие коробки конфет «без сахара». Самым страшным было, что всё это помогало.

Не спасало. Не оправдывало. Помогало.

Чистая рубашка. Любимая чашка. Дети за столом. Внуки, которым разрешили в этот вечер не ложиться допоздна. Смешная история из молодости. Пирог. Коньяк. Человек, который говорит: «За то, чтобы там встретили хорошо», – и сам пугается своих слов.

Оказалось, что смерть, когда она не выскакивает внезапно из-за угла, а чинно приходит по расписанию, и ее приглашают за общий стол на прощальный ужин, не так уж и страшна.

Когда вышел тот Указ, Иван Ильич был в самом расцвете сил. Сорок шесть лет. Казалось, до семидесяти ещё целая жизнь. Но четверть века пронеслась быстро. И вот Иван Ильич сам подошёл к последней черте.

Ему много раз намекали, а иногда говорили прямо, что для него можно сделать исключение. Он ведь не простой гражданин. Академик. Создатель концепции. Человек, чья работа принесла стране огромную пользу. Бывают люди, слишком важные для общего блага, чтобы распространять на них общий закон.

Слова менялись, смысл оставался один: оставайтесь. Но Иван Ильич каждый раз отказывался. Не резко. Не героически. Просто отказывался. Как тогда, на первом заседании.

– Нет, я как все.

 

 

6

 

Иван Ильич открыл шкаф.

Из шкафа пахло нафталином. Этот запах нравился ему с детства: дача, сундук, бабушкины платья, лето, которое ещё не началось.

Свадебный костюм висел в глубине, под целлофановым чехлом. Он надевал его три раза: на собственную свадьбу, на свадьбу сына Олега и когда ему неожиданно вручили премию в Париже за лучшую книгу о насекомых.

– Ты что ищешь? – спросила Нина.

Она сидела на кровати спиной к нему. Когда он вошёл, быстро спрятала платок в рукав.

– Машка велела свадебный костюм надеть.

– Он же тебе мал будет.

– Вот и я говорю.

– И моль, наверное, поела.

– Моль меня уважает.

Нина не улыбнулась.

Он переоделся. Рубашка застёгивалась плохо, воротник давил, живот тянул ткань. Пиджак сел тесно, но терпимо. В зеркале стоял старик с аккуратно подстриженной бородой, чуть одутловатым лицом и видом человека, который пришёл на чужой праздник.

– Ну, чем не жених?

Нина подошла сзади, прижалась лбом к его спине.

– Ваня. Может, откажемся? Хотя бы на год. Маша в школу пойдёт. Ты её поведёшь.

Он тоже видел это: сентябрьское утро, белый бант, ранец почти больше Маши, её рука цепляется за его палец. Он несёт букет и говорит: «Не бойся, глупышка».

Во сне он всегда был жив.

– И выкуп платить?

– Ну, Олег поможет.

– Сколько в этом году?

– Полмиллиона.

– Вот видишь.

– Можно продать дачу.

– Дача не наша. И потом, зачем? Год купим. Потом ещё год захочется.

– Ты сам придумал выкуп, – сказала Нина.

– Я придумал механизм. Не для себя.

– Вот именно. Не для себя.

Он промолчал.

– Ты же понимаешь, что это чудовищно?

– Я понимаю, что это необходимо.

– Сегодня?

– Сегодня тоже.

Нина отступила.

– Ты даже сейчас как на заседании.

Он устал. Внутри всё время что-то тихо сжималось, и на это сжатие нельзя было положить ни одну разумную фразу.

– Я настроился, – сказал он. – Не сбивай меня. Пожалуйста.

 

 

7

 

На кухне пекли праздничный пирог. Пахло корицей, цедрой, ванилью и ещё чем-то тёплым, домашним, из детства.

Иван Ильич заглянул в кухню.

– Помочь?

Невестка Лена, раскрасневшаяся, с мукой на локте, махнула на него рукой:

– Выйдите. Вы мне мешаете.

– Ухожу, ухожу, – сказал Иван Ильич, незаметно положив в карман горсть грецких орехов.

– И не стыдно? Я всё вижу, – улыбнулась Лена.

– Сегодня мне всё можно.

Она замерла на мгновение и кивнула:

– Да. Сегодня вам всё можно.

К шести стали приходить гости.

Их было немного. Теперь Иван Ильич снова мог собрать полный зал: студентов, учеников, благодарных молодых коллег, новых друзей, старых знакомых, которые вернулись после долгой паузы. Но на последний вечер звали не зал. Звали близких. А близких осталось меньше, чем когда-то.

Одни умерли. Другие уже ушли по возрасту. Третьи так и не вернулись после Указа.

Были и такие, кто сказал прямо: «Я не могу сидеть с тобой за одним столом».

Эти хотя бы были честнее остальных.

Олег принёс бутылку «Наири» в роскошной коробке.

– Посмотри на год.

– Без очков не вижу.

– Восьмидесятый. Ты и эта бутылка появились на свет в один год.

– Это же целое состояние.

– Однова живём, – сказал Олег.

Фраза упала между ними и так и осталась лежать.

За стол сели около семи. Пирог получился огромный, с яблоками, орехами, цедрой и корицей. Лена воткнула свечи – не по возрасту, а сколько поместилось.

– Иначе будет пожар.

Все засмеялись слишком громко.

Пили коньяк. Говорили осторожно. Баранов поднял рюмку:

– Ваня, я с тобой спорил всю жизнь. И сейчас спорю. Но ты был крупный человек.

– Спасибо, – сказал Иван Ильич. – Особенно за «был».

Баранов отвернулся.

В девять Нина сказала:

– Машенька, пора спать.

– Не хочу, – сказала Маша.

Но возражала слабо. Глаза слипались, локоны прилипли ко лбу, на щеке была полоска крема.

– Я ещё посижу.

– Завтра рано вставать, – сказала Лена.

– А дедушка?

Никто не ответил.

Маша посмотрела на деда мутными от сна глазами, хотела что-то сказать, но только зевнула. Няня взяла её на руки. Маша привычно положила голову ей на плечо и сразу обмякла.

Её унесли. А она даже забыла с ним попрощаться.

Иван Ильич улыбнулся, чтобы никто не заметил, что ему почему-то стало страшно больно.

 

 

8

 

Прощальный ужин продолжался.

Говорили тише. Кто-то мыл чашки. Кто-то курил на балконе. Баранов спорил с Артёмом о старой статье. Иван Ильич сидел в тесном свадебном костюме, пил коньяк своего года и замечал, как из кухни тянет корицей.

В десять пятнадцать телефон подал короткий сигнал. Вежливый звук, каким обычно напоминают о доставке продуктов.

«Сопровождение прибудет в 22:30. Подготовьте документ ДСУ. Благодарим за ответственность».

Он выключил экран.

– Уже? – спросила Нина.

– Через пятнадцать минут.

Олег вышел на лестницу. Через закрытую дверь донёсся короткий звук. Будто сын подавился воздухом.

Он положил в карман паспорт и документ о плановом уходе.

В десять тридцать позвонили в дверь.

– Я открою, – сказал Иван Ильич.

За дверью стояли двое: мужчина лет сорока и женщина чуть старше. Тёмные костюмы, спокойные лица, маленький знак службы на лацканах: белая линия, уходящая за круг.

– Иван Ильич Степанов?

– Да.

– Сопровождение гражданского перехода. Илья. Марина.

– Входите.

– Согласно процедуре, мы не входим, если нет медицинской необходимости. Всё оформляется за порогом.

– Даже лучше.

Он повернулся к комнате. Нина стояла у стола. Олег вернулся с лестницы и держался за косяк. Лена смотрела в пол. Баранов снял очки и протирал их платком, хотя они были чистые.

Иван Ильич хотел сказать что-нибудь лёгкое. Про пирог. Про коньяк. Про то, чтобы не скучали. Но в голову ничего лёгкого не приходило.

Он подошёл к Нине.

– Ну.

Она взяла его лицо в ладони.

– Ваня.

Олег обнял его резко, неловко, почти грубо. Лена поцеловала в щёку. Баранов пробормотал:

– Прости, если что.

Иван Ильич кивнул всем сразу. Потом перешагнул порог.

Дверь за его спиной закрылась мягко.

 

 

9

 

На лестничной площадке было прохладнее, чем в квартире. И тоже пахло корицей. Слабее, но пахло.

– Лифт? – спросил Илья.

– Не надо. Я спущусь пешком.

Марина пошла впереди. Илья – на полшага сзади. Не конвоировали. Сопровождали.

На пятом этаже запах пирога был ещё почти домашним. На четвёртом – уже слабее. Но даже на первом он всё ещё тянулся за Иваном Ильичом, как нить Ариадны.

Он остановился у двери подъезда и глубоко вдохнул, чтобы уловить его ещё раз.

Получилось. Едва-едва, но получилось.

Он открыл дверь. Ночной воздух ворвался в подъезд, и запах оборвался. У подъезда стояла небольшая серая машина с тем же знаком: белая линия, уходящая за круг.

Илья открыл заднюю дверь.

– Иван Ильич.

И вдруг ему стало ужасно жалко себя.

Ему захотелось вернуться. Подняться обратно. Войти в квартиру. Ещё раз увидеть Нину, Олега. Но главное – войти в спальню Машеньки.

Не разбудить. Нет. Просто постоять рядом. Поцеловать её в лоб. Насмотреться на неё на всю оставшуюся ему жизнь. На такую короткую оставшуюся жизнь.

Он мог так поступить. Наверное, ему бы разрешили.

И вдруг он вспомнил тех муравьёв-смертников, которые вечером запечатывают вход в муравейник снаружи и остаются за пределами гнезда.

Кто знает, может, им тоже хочется вернуться? Они ведь могут распечатать вход. Но не распечатывают.

«Вот и я не буду», – подумал Иван Ильич.

Больше он ничего не сказал. Просто сел в машину. Дверца за ним закрылась с лёгким щелчком.