Нежить

– У тебя слишком пессимистичный взгляд на мир, потому что ты…

Здесь она осеклась, печально заключив, “это не важно”. Какой “ты” действительно не важно, главное, какой у тебя взгляд на мир, если он вообще есть. Она видит в этом пессимистичном взгляде, что-то позитивное, а не негативное. Ей, почему-то, нравится его выслушивать. Она живет ушами как заяц, но боится ими как слон. Каждый из нас из других миров, между которыми влачит жалкое существование нежить. Мы не перейдем её, никогда, а если попытаемся, то это болото засосет нас в самое себя. Нежить – это само по себе не живущее.

Долго, очень долго ожидание.

– Мы не должны встречаться, – снова и снова повторяет она, – потому что это неправильно, неразумно, плохо, наконец.

Вспомнились, почему-то, японцы: “Человек встал из-за стола и, сказав, “я не ухожу”, ушел”. Понимаешь, что она не японка, все же предполагаешь в ней эту потусторонность. Она оттуда, из другого древнего мира, из мира, тем более чуждого нам, чем мы ближе к нему. Не верю ей. Она хочет встречи, мечтает о возвращении, потому что за прошедшие годы стала другой. Почему не зову её, а если зову, то неубедительно, вяло, скорее, с чувством нежелания этой встречи. Не всё, что встречается, встречается одинаково. Она уже не та прежняя, она – эта настоящая, другая и чуждая, какая-то холодная и менее страстная. В ней много безрассудного смирения. Всякий имеет право на безумство, безрассудство, неистовство, но не всякий этим правом пользуется сознательно.

Кажется, что человек лишь умирает по-человечески, никогда по-человечески не живя. У него всё должно и внутри снаружи умереть, для того чтобы он, наконец, стал человеком. Это дурно противно, но – правда.

Умер старик. Ему недавно стукнуло восемьдесят. Вчера вечером он еще смотрел по телевизору с соседями передачу о суде, сегодня утром – не проснулся, уснул навечно. Другой старик назвал его молодцом, потому что он правильно умер, умер, как подобает умирать приличному человеку.

Это, однако, умер не старик, а что-то, касающееся его. Едва ли можно вообразить, чтоб он воскрес в нежити и там, став, наконец, человеком, он понял объемный смысл всего человеческого. Кто сказал, что смысл есть там, потому что его нет здесь? Почему, скорее есть она, которой нет, чем все остальное, которое есть? Нас разлучало пять тысяч верст, масса границ нас разъединяла, иноязычье мешало общению, но она была там подобно бронзовому бюсту, который таскаешь с собою повсюду, чтоб постоянно устанавливать его на прикроватной тумбочке в меблированной комнате какого-нибудь дешевого отеля в самом центре европейского захолустья. В случае с ней, даже бюст не нужен, вместе с фотографиями, видеозаписями или другими намеками на тело.

У неё нет тела. Нежить расправляется с телом. Для нежити проблема тела не стоит, если не понимать тело как то, что мешается, путается постоянно под душевными ногами. Нежить не может придти к иному телу, ей не позволяет это сделать то тело, в котором она заключена как в темнице. Она сидит в этой сырой и мрачной одиночке и лишь одну радость находит в этом заключении – возможность смотреть сквозь решетки глаз на мир и жить не в том мире, который есть, а с нею, которой нет. С нею даже нельзя встретиться, потому что меж людьми, которые встречаются, сразу же умирает что-то человеческое. Они и не могут иначе встречаться, как только не уничтожив это самое человеческое. Встреча не есть событие человека. Нежить встречается с самой собою и радуется этому стечению обстоятельств. Она забывает все и смотрит на свое отражение. Ей хотелось потрогать руками мистику, но она подошла слишком близко к самой себе. Нежить не может нежиться в том теле, в котором она заключена, ей надобно быть подле иного тела, желается быть вне тела.