Записи Имбо Дауна

 

 

Голодный и голый, сидел я на кухне и пил иностранное вино. Луны в окне я не видел, как впрочем, и солнца. Я вообще давно не видел никаких светил .

На хуй их.

В открытую форточку дул ветер и играл черными точками в моих глазах. Это мне очень мешало писать статью про художественную галерею. Клавиши с буквами превращались в кашу, и в окне "Верда" вместо статьи появлялось следующее: "Седьмые сутки Николай рыл котлован. Негнущимися пальцами хватал он желтую глину и кидал ее в небо".

Я прекрасно понимал, что если я продолжу в том же духе, то никаких денег за статью не получу и, вполне вероятно, что потрескавшийся потолок кухни непременно ебнется вниз и придавит мой организм со всеми его нуждами и чаяниями. Но Николай продолжал рыть котлован. Ему было безразлично, что станет со мной. Он стонал, переходя на вой, сбивал костяшки в кровь, буравил коричневую глину немигающими глазами и прочее, в том же духе. Мне ничего не оставалось, как разыскать штаны, натянуть мятую футболку с нарисованным на ней то ли фетишем, то ли буквой неизвестного алфавита и пиздовать к Николаю.

Вино я взял с собой и захлопнул дверь.

Мои босые ноги прошлепали по ступенькам, и я оказался на улице. Там никого не было. Никого и ничего. Только кошки выскакивали откуда-то и верещали при моем появлении. Где искать котлован с Николаем, когда кругом, кроме кошек и пустого пространства, вообще ничего нет, я понятия не имел; поэтому пришлось вглядываться в даль и прикладываться к бутылке.

Вино медленно текло вниз и проникало в кровь.

Из дымки, из-за угла вдруг появился бульдозер. Я сразу перестал вслушиваться в свой организм и подумал, что неплохо бы, чтобы за рулем бульдозера сидела симпатичная девушка, знающая, что такое обратная, прямая перспектива, композиция и прочая. Мы бы с ней мило поболтали про это все. Но за рулем сидел мужик. Он спросил:

– Что, бля?

Я запрыгнул в кабину и ответил:

– Будешь? У меня – вино.

Бульдозерист неопределенно мотнул головой, дернул себя за тонкий испанский ус и вцепился в руль. Раздался громкий скрежет ковша об асфальт. Машина тронулась. Мы проехали метров пятьдесят в полном молчании.

Под лобовым стеклом я заметил графический портрет Данте Алигьери работы Доре.

– Данте любите?

– Люблю, бля, люблю, Данте, ебать его в сраку, – ответил бульдозерист, протянул к бардачку волосатую руку достал оттуда папиросу и сунул ее себе в рот.

Я глотнул вина:

– Земную жизнь пройдя до середины я очутился в сумрачном лесу. Да?

– Да, бля, пройдя, – бульдозерист хохотнул. – Ты, бля, чувак, ты. Тебя куда везти? Ты хоть понял?

– Котлован же тут роют. Да? Ты ж туда едешь? Мне нужно поговорить там.

– Хуйли, бля, говорить? Не наговорился, что ли, еще?

– В смысле?

– В смысле – еще и вообще.

– Ну….

– Хуй гну! Не наговорился?

Бульдозер подпрыгнул на колдоёбине, в животе у меня булькнуло, и я подумал: "Ебтать, вообще, я говорить не люблю. Я люблю писать. Но писать, в то же время, это все равно, что говорить. Ну, хорошо, если даже тебя не читает никто, если ты пишешь хуево, то все равно же это – "говорить". Превносить свою долю слов в Логос. Может ли надоесть говорение, проговаривание слов? Хуй знает... Как оно может надоесть? Ведь жизнь человеков состоит из общения. Из общения с живыми существами, с различными вещами материальными, не очень материальным и уж, на хуй, совсем с нематериальными. А значит из познания их. А познание, развитие и есть суть человечья. Выходит, что "говорение" как таковое живому существу надоесть не может и вопрос, по сути, абсурден".

– Вопрос, по сути, абсурден.

– Ты, бля, не наебнись из дверцы, – сказал бульдозерист и дохнул вонючим дымом в мою сторону.

Меня как-то немного дернуло, но я промолчал.

Впереди появился котлован.

Да-да. Я сразу понял, что это – он. Огромный котлован. Дырой в земле он пытался проглотить беззвездное небо.

– Что, бля? – спросил бульдозерист.

– Что, что, – ответил я и отер губы. – Что?

– Вылазь.

Бульдозер остановился на самом краю котлована и стал размеренно урчать.

Мне сделалось немного не по себе. Мне стало страшно.

– Хуйня, – сказал бульдозерист, протянул свою худую волосатую руку к дверце, щелкнул ручкой и открыл дверцу. – Давай, ебай. Не бойся.

Меня как-то словно вывалило из кабины. Я подполз к краю котлована, упер руки в черную, безумно черную и жирную землю. Бутылка вина хлюпнула горлышком и несколько розово-красных капель улетели вниз.

– Скажи, на хуя, ну, блядь, ну на хуя, нахуя ты копаешь этот котлован? – тихо и жалобно крикнул я вниз.

Мой голос шлепнулся пару раз о черные стены и пропал.

Никакого Николая в котловане не было.

Там, вроде как, никого вообще не было, лишь что-то очень тихо и нежно как-бы шевелилось на дне.

Я спустил правую ногу и полез вниз.

Здесь изнемог высокий духа взлет;
Но страсть и волю мне уже стремила,
Как если колесу дан ровный ход,
 
Любовь, что движет солнца и светила.  

Оказалось, что на дне котлована сидит какая-то совершенно непонятная голая телка. Очень красивая. Да... Но мне нужен был Николай.

Я обессилено опустился на землю и спросил:

– Тебя, наверное, Наташа зовут?

Ее оранжевые волосы колыхнулись волной, словно вздохнув о чем-то утраченном.

– Да – Наташа. А, Николай, он – ушел, – она поправила яркие рубиновые шарики, скрепленные черной нитью на шее.

– Ушел? Какого хера он ушел?

– Я не знаю, куда, – тут она коснулась пальцем кончика тонкого, облупившегося от солнца носа, а я встал, походил кругами около этого чудного создания... В смысле – вокруг этой девушки, а не вокруг ее носа... Потом сел рядом. Потом... Потом я захотел закурить, но сигарет не было. Я посмотрел вверх, но, блядь-сука, неба не было видно – только острые, бьющие по зрачкам соски. Ясно, что мне стало немного не по себе, в смысле – хуево. Я вдруг бросился, схватил девушку и это... как говориться, познал ее, нетерпеливо, скользя по черной жирной земле куда-то вниз. В какой-то момент мне казалось, что я доберусь до полного хуй знает чего, но все случилось раньше – я вдруг очнулся, вылез наружу и очутился около опустошенной бутылки красного вина и помотал башкой. Встал с табуретки. Прошел в ванну. Поссал в раковину, потом умылся...

Не то что мне было как-то плохо, или что-там еще со всякими оттенками. Знаете, бля, мне было конкретно охуенно, просто охуено, охуенно хорошо.

Я сварил кофе, позвонил редактору и сказал, чтобы он запихал себе в жопу эту ненаписаную статью про галерею.

– Где, блядь, эта она – твоя галерея, где?! – кричал я.

– Ты же был в ней вчера, – кричал редактор.

– Иди ты в жопу, Коля!

– Ты! Ты! Сам ты иди в жопу! Сколько ты мне материалов уже запорол!

– Да заебись ты до усрачки! Вспомнил, бля! А сколько....

– Ну что? Что?! Что сколько?!

– ...

Так мы продолжали кричать, щелкать ебальниками о края кофейных кружек; а солнце вставало в наших окнах. Я не знаю, как в Колино, а в мое – оно просто врывалось.

Да, бля! Я понимал! Я знал...

Я знал: сегодня к восходу солнца я не просто причастен – это мною сделано.

Стоя у зеркала, продолжая посылать Николая в жопу, на хуй и просто обзывать дебилом, я видел солнечные блики на стенах, в зеркале, на потолке; и, бля, в груди моей трепетало что-то вроде даже похожее на любовь. Что-то теплое и щемящее...

Потом я вышел на улицу. Солнце как-то по-особенному ласково было со мной. Оно словно указывало мне дорогу и, наверное, именно поэтому, ослепленный светом, я споткнулся и ебнулся на проезжей, ну, в смысле, на самой-самой проезжей части... там, где очень много машин. В спине моей что-то вдруг хрустнуло, и я снова увидел до безумья черную землю.