Фасеточное зрение. Пять рассказов о живых

 

Человеку свойственно не только стареть, а и мечтать, радоваться, печалиться, любить и ненавидеть, проявлять силу и слабость характера и множество других эмоций.

 

Писаревский «Лепка головы человека»

 

 

 

 

Афину я встретил в отделении Сбербанка №78. Она почти не изменилась, потому что какое там нищенское пальтишко ни напяль – богиня по любому богиня. Также ее всегдашнюю сутулость можно было теперь объявить горбатостью (здешняя гравитация загнет еще и не так), но хотел бы я видеть того, кто посмеет назвать богиню горбатой.

Будучи, помимо всего, богиней мудрости, она первым делом, без всяких прелюдий, сказала:

– Альошя, ти очень много куришь.

 

 

*   *   *

 

Непонятно, откуда она вообще тут взялась, чистопородная гречанка, умница, в сиром и всегда насморочном Тугарине. Говорили, что у нее муж-мент и сын-раздолбай, который потом свинтился. Глядя на Афину, вы никогда бы не предположили таких ненужных подробностей.

Впрочем, помня о том, что Афина еще и покровительница городов, можно сказать, что она была и есть такая вот южная неотсюдошняя улыбка судьбы для Тугарина. Всегда немножко ехидная, но, в сущности, очень благожелательная.

 

 

*   *   *

 

В школе она вроде бы числилась по истории, но я не помню из ее уроков ничего о борьбе алой и белой роз и т. д. Зато мой любимый гопник Патрон, однажды взглядом остановивший пролитие крови, говорит непривычно теплеющим голосом:

– Э, да, Афина, она это. Хорошая, неподлая баба.

Такого же мнения об Афине все его друганы, с коими в одной обойме Патрон был исключен из школы.

Нет, я не помню ничего о Киевской Руси в изложении Афины, зато помню, как Афина могла обратиться к вызванной девочке с ласковым вопросом:

– Лена, а это вот новое колещько, это тебе твой друг подарил, да-а-а? Тот самый, да-а-а?

Означенная Лена, понятно, выпадала в росу и пепел, что никак не влияло на ее пятерку за четверть. Далее урок превращался в веселое и пристрастное обсуждение Лены, ее друга и перспектив их совместной жизни, гендерной проблемы в целом.

Вообще, быть у Афины троечником означало какое-то уже окончательное неуважение к себе, чудесной зеленой жизни за школьными окнами, насмешливым божествам школярской судьбы.

 

 

*   *   *

 

И пускай однажды кто-то веселый, ни разу не озабоченный моей судьбой, но зато внимательный и незлой, вместо того чтобы, как нудный урок, разбирать мои здешние делишки, заметит:

– Альошя, ти все так же много куришь.