Ебитеньевка и ее обитатели

 

Быль на и за гранью фола

 

 

 

 

 

А у Вас, мой дорогой читатель, когда-нибудь ночевал во рту эскадрон гусар? Вместе с лошадьми, сбруей и бухим Денисом Давыдовым. В каждом углу вышеназванного рта насрано, заблевано и загажено так, что Геркулес, он же Геракл, в рот бы сделался совершать свой надцатый подвиг, надорвался бы и помер. Вдобавок из этого рта прет настолько резко и едко, что комнатные мухи в приступе суицида бросаются на оконные стекла.

 

Голова напоминает тупой и пустой бак-кессон, по которому снаружи какая то падла со всей дури лупит кувалдой. Желудок время от времени делает попытки покинуть бренное тело. Язык, подобно старой засохшей прокладке многоразового пользования, вяло лежит в загаженном нечистотами влагалище. Мыслей нет. Откуда им взяться, ежели кормилец после очередной дозы первача умер как расстрелянный.

 

Так вот и просыпался в это утро Антоха Бармин. Кузнец, фантазер, поэт и пьянь редкостная. С другой стороны – вдовец, а пацанва – в городе. Митьша с Егоршей на заводе, а последыш Марютка ноне ПТУ заканчивает. К бате токмо на праздники наезжают. Пацаны с водкой, да газентами яркими, а Марютка с нравоучениями, да деньгов на платье просить.

 

– Охх, башка моя дура. – Антон стиснул причину своих мучений гигантскими веслами рук. Ох, ебздотью-авдотью, Фися, выбледок коровий, чем он меня тварь опоил?

 

Будто подслушав кузнеца, дверь в избу вякнула, отворяясь. На пороге – давний друг и спойщик Антохин, Фися. Вообще, звать его Егором Фисиным, и плотник он знатнючий на весь окрест. Но что есть, то есть. Любит Фися хайло залить, да и ваще, заливала, каких поискать.

 

Фися откашлялся:

– Ну, дык че, писюн газированный, очухался? Ох, и морда у тебя, нет, пожалуй, даже харя, а то еще и быдло, а, скорее всего еб. о…

 

Фися увидел почерневшее от прихлынувшей крови лицо друга и поспешил переменить тему.

– Я ить пошто к тебе, Тошка, пришел? Слыхал, поди, у Талызиных старый ведьмак подыхает? Такая, говорят, его корча бьет, поди, нечистик-то мучает старого пердуна, тьфу, тьфу, тьфу, прости меня, господи.

При этих словах оба друга истово перекрестились.

 

– Дак вот Талызиха дочка мне домовину заказала, загодя как бы. Деньгов дала десятку и литру первейшего поставила. Ну, гроб от у меня давно готов, на пасху еще для тебя сварганил.

 

Кузнец набычился:

– Ах, ты ж сученок полупотрошеный, да я тебя щас по стенам…

– Ты погоди орать-то, дурень большой. – Фися испуганно отскочил в сторону. – Сам ведь и заказывал по пьянке. Сделай, мол, по-дружецки, сразу и замерю.

 

Кузнец потер башку.

– Че, правда, заказывал? Да насрать, верю. Где, говоришь, у тебя горлохватка-то?

 

Фися поспешно вытащил из-за пазухи литровую бутыль, заткнутую куском портянки.

Антон сморщился.

– Ты бы еще трусами бабьими заткнул варнак. Вовсе уж обнаглел.

 

Фися сделал хитрую харю. – Вот тут ты брат зря. Портянка, особливо старая, она вину особый смысл придает, неповторимый так сказать русский колорит.

 

Антон промолчал. Спорить с Фисей не было резону. Потому как он о прошлом годе Некрасова читал. Кому на Руси жить нехорошо. Антон поплямкал в кадушке и вытащил здоровенный соленый огурец.

– Наливай, анкаголик.

 

– Вот це дило. Как говорил товарищ Пушкин. – Фися быстро разлил по емкостям спиртное. В воздухе запахло травами, хорошо Талызиха ставит. – Ну, дык че, кузнечяра, вздрогнули?