Ебитеньевка и ее обитатели

 

Быль на и за гранью фола

 

 

 

 

 

Иван Пантелеймонович Хведя, председатель «Ленинского органа», по косой тропке от Ряшки поднимался к дому кузнеца. Сорока пяти лет, в ядреной мужицкой силе, он был больше похож на плотогона или варнака таежного, но уж никак не на хозяйственного работника.

 

– Где эти твари, работы невпроворот. Ну, бражники, доберусь – все хари порасшибаю.

А из дома на косогоре неслась разухабистая – «Когда имел златыя горы»…

 

Посередь песни Фися остановил друга.

– Слухай, Тоша, че я вчерася в газетке вычитал. В Москве, говорят, енстетут открыли, так в ем спокойно людям пол меняют, за деньги, понятно.

 

Кузнец задумался.

– Слушай, а че ево менять-то, проблема, што ли? Я вона и не плотник, а только тес подавай, дак и сам сварганю.

– Да не, дурной. Я тебе про другой пол говорю. Это когда из бабы мужика делают. Ну, берут у покойника донорский хер и бабе пришивают. Или, к примеру, у мужика все отрезали, потом ножиком чик, дырку, стало быть, открыли и всех делов. Оне, понятно, рожать не могут, зато, если деньгов до хрена, полгодика баб микосит, а другие полгода сам подставляется. Кайф, а? Вот у тебя, Тошка, денег до хрена, давай тебе пол переменим? (у Фиси уже пошли натуральные ва…ьты) Мы с тобой, Тоха, свою свадьбу сыграем. А че, мужик я мирный, бить тебя не буду, слово даю…

 

Фися не успел закончить фразу, как гигантский, по твердости не уступающий кузнечному молоту, кулак Антона с хлюпаньем врезался фантазеру в морду. Фися всей тушей ударился в дверь, сорвал ее с петель и сокрушил не ко времени подошедшего председателя. И все трое, Фися, дверь и председатель кубарем покатились под откос и в фонтане брызг обрушились в Ряшку.

 

В развороченном проеме стоял кузнец, и, страшно матерясь, орал:

– Меня иметь? Меня, трудового пролетария, за бабу пользовать? Всю ебитень перемудохаю, все на хрен спалю, всем п..дец пришел, суки. В бога душу, в три погибели, через экскаватор и быку во влагалище.

Под обличией стрелка того скрывался
Всем известный негодяй фантомас.  

Ты, Антон, дурак и адиет, а это одно и то же. Чеплыжку Фисе свернул, а где мы теперь плотника возьмем? Иван Пантелеймоныч возмущенно пофыркал, прикурил беломорину и, выпустив облако вонючего дыма, пробурчал

– Сдохнет Фися, в турму тебя посажу, не помилую. Че молчишь, придурок, наливай и отвечай, как положено.

 

Раздается бульканье и печальный голос кузнеца:

– Дак чё он вопще, начал чушь всякую говорить. Жалко конечно, а может, не помрет, Пантелеймоныч?

– Не помрет – твое счастье, а помрет – готовься в Магадан.

– А далече Магадан от?

– На юге, едри тебя корова.

– Коли на юге, так и то утешительно. Подико пальмы, абезьяны всякие милуюца. Я в клубе видел, у их там бабы без трусов по деревьям лазиют. Слышь, председатель, а может, прошение Брежневу напесать, может, простит, а?

– Какому Брежневу? Он подико помер почитай пятнадцать лет тому. Щас в Москве Ельцинд сидит, говорят злоой, жуть.

 

– Ельцинд, жид, штоле?

– Не знаю, жид аль нет, а только замашки те же, только бы ково-нибудь распять. Бухает, бухает, а потом очухается и давай распинать. Одни говорят – семижильный, другие брешут – батарейка в жопе. Но я думаю, врут. Батарейка в жопу не входит, проверено.

– А Расеюшка-то плачет, – вставил кузнец. – То жрать неча, то пить. Да расскажи французам, али иносранцам каким, что в Руси пить нечего, засмеют.

 

– Во-во, все бунтуют, все бастуют. Учительши, врачихи, шахтеры, дорожники жилезные. И всем есть неча. И веть не телевизер просют, не какой-нибудь вольв, а пожрать.

– И че, не дают?

– В том-то и перец, что не дают.

 

Кузнец после очередного стакана вконец закручинился.

– Дак че делать-то, как быть?

– А, и ты, кузнечяра, спросил? Еще в прошлом веке один такой Чернышковский спросил, так ему, представляешь, шпагу сломали. Да, брат, раньше сто жили как министры, а десять – как цари. А щас – десять как цари, а сто – как педерасты.

 

– Кто? – пьяно удивился Антон.

– Педерасты,– это мужики такие, которых за баб пользуют.

 

Морда у кузнеца набрякла черным и недобрым.

– А где эта сука, которая мне, трудовому пролетариату, предлагала задницу на п.… переделать.

– Да ладно тебе, охолонись. Он теперь до века хайло лечить будет. Лучше думай, как Отчизну спасать будем.

 

Диспут о судьбе России нарушила ворвавшаяся Прасковья, жена Фиси.

– Здрасьте Вам. Моего аспида, сукоту, заразу, свинью никто не видел?

– Говори дело, Поря, – рявкнул на нее председатель.

– Дак я и говорю, Талызинский-то ведьмак, того, помер. – Баба испуганно перекрестилась.

В избе повисла хмурая и нежилая тишина. Мужики испуганно переглянулись. Из углов как будто бы потянуло лютым холодом.