Ебитеньевка и ее обитатели

 

Быль на и за гранью фола

 

 

 

 

 

 

В пятницу хороняли ведьмака. Без отпева, без попа, само собой, за кладбищенской оградой раскидали ямку по-быстрому, и туда его, болезного.

 

Кто знает, чем мы в этой жизни обернемся, каким деревом вырастем. А токмо Господь Бог обо всем знает и все разумеет, но нам того ведать не дает.

 

Закопали ведьмака, а по селу еще месяц сплетня бродила про последний его денек. Сплетня ли? Да вот послушай сам!

 

К ночи старик был совсем плох. Дикие конвульсии сотрясали и без того уже измученное болезнью тело. Из беззубого рта хлопьями перла желтая пена. Кривые, давно нестриженные когти судорожно скребли и комкали матрас.

– О, сатано, забери меня, хватит уже мучить. Верой и правдой отслужил я воинству твоему.

 

Очевидно, от дикой боли старик прокусил язык. Изо рта черной струйкой потекла кровь. Старшая дочь очередной раз подошла к умирающему отцу.

 

– Батюшка, не мучь себя. Передай мне свое черное. Пусть уж я буду за тебя жертвой.

 

Старика изогнуло жутким коромыслом.

– Заткнись, лярва, даже думать не моги, – с трудом прохрипел старик, разбрызгивая капли черной тягучей крови. – Сам с хозяином моим связался, сам и ответ держать буду. А черное с собой унесу. Вишь, гад, чует послабление свое, что одним дерьмом на белом свете меньше станет, потому и лютует, сука. Не пущает, зараза. Водки дай, кобыла бесстыжая, быстрее, лядащая…

 

Дочь поднесла к его рту мизерную рюмку и тихонько влила жидкость в перекошенный страданием рот отца. Старик поперхнулся, выкатил глаза. Через пару минут он забылся тяжелым сном. Дочь неслышно вышла из комнаты, притворив за собой дверь.

 

– Мамка, а чё, деда помирает, да? – Пятилетний Аркашка с интересом смотрел на мать.

– Да, сыночка, деда старенький, а старенькие все помирают.

– А я помру, а ты, маманя? – В голосе ребенка проступило нешуточное волнение.

– Нет, сыночек, мы с тобою не умрем, ведь мы же не старые.

– Так, поди-ко, состаримся?

– Ну, как же мы состаримся, ведь мы же молоденькие. Иди во двор, играй, деточка.

Анна заставила себя улыбнуться.

 

Аркашка сделал вид, что идет на улицу, но сам тайком шмыгнул в дедову горницу.

 

– Арканя, внуча, ты штоли? – Старику, видимо, малость полегчало.

– Я, деда. А ты скоро помрешь? А то мы с Мишкой собрались пазырить, как его тятя котят топить будет, и охота посмотреть, как тебя черти в пекло поволокут.

 

Старик улыбнулся через силу.

– Про пекло-то отец, поди, сказал?

– Дак он самый.

– Ладно, внучек, тебя не обижу. Черти придут, так я тебя позову. Позову, не сумлевайся.

 

Старика схоронили на другой день. Потихоньку, за оградой деревенского погоста. Деревня поворчала, посудачила, да и успокоилась.

 

 

Аркашка проснулся среди ночи и увидел склонившегося над ним деда.

– Деда, так ты не помер?

– Нет внучек, для тебя уж точно не помер. Хочешь ко мне в гости? У меня там много всего здоровского.

– А можно, деданька?

– Конечно, кровиночка моя.

 

На другой день из дома Талызиных доносился пронзительный женский вой.

– Пошто несмышленыша?! – орала Анна. Бабы недоумевали, что опять у Талызиных стряслось?