Солнца не надо, или Материалы для ненаписанного романа

В девять часов, когда по телевизору началась программа “Время”, а медсестра позвала пить лекарства, почти все как по команде засуетились, заволновались, ринулись к комнате свиданий, к шкафчикам с передачами, – санитарка уже была наготове, открыла дверь, – притащили сумки, разложили на столах в коридоре. Глядя на радостное массовое поглощение пищи, Шрамов чувствовал неловкость от того, что сам не принимал в нем участия. Капитан помахал ему рукой, позвал к своему столу – угощайся, мол, без стеснения. Шрамов сначала отказался, но чтоб не обидеть его и не выглядеть уж слишком дикарем, взял домашний пирожок с яблочным повидлом и съел с неожиданным удовольствием. За последние годы Шрамов совсем отвык от домашней еды, все больше столовые да случайный подножный корм, и теперь только это понял. Этот пирожок, заботливо приготовленный чьей-то женой или матерью, напомнил ему о давно утерянном мире, вызвал в душе какое-то смутное беспокойство, и Шрамов скоро и не рад был, что взял его. Мефодий, который, как и Шрамов, не раскладывался за столом с домашними припасами, а скромно достал из тумбочки магазинный пряник и неторопливо жевал его, запивая оставленным с ужина холодным чаем, в этот момент был для Шрамова самым близким человеком, самые нежные чувства испытывал Шрамов к нему. Лежа на койке и стараясь не глядеть на Мефодия, чтоб не смущать его, Шрамов с удовольствием слушал, как тот, коверкая слова забавным греческим акцентом, рассуждал, ни к кому не обращаясь и в то же время обращаясь вроде к нему, потому что других слушателей в палате не было.

– Зачем меня лечить? Ну если б болело сердце, печенка, нога – другое дело. А зачем лечить от алкоголя? Нас не лечить надо, а убивать… Меня могила исправит, а не больница… Переводить лекарства, продукты… Какая польза от лечения? Три месяца полежим, отдохнем – и снова за старое… Сорок лет пил, а теперь брошу? Хе-хе!.. Как маленькие… Лучше б на эти деньги больше домов строили, заводов… Когда выйду, первым делом куплю ящик вина… Или лучше водка?..

А сам же, между прочим, добровольно пришел сюда, чуть не на коленях просился, – Милютин успел уже рассказать. И все же Шрамову нравилась простодушная незатейливость его рассуждений, без каких-то задних расчетов, хоть наивная хитринка и проглядывала в его скользящем взгляде и осторожных движениях. Но раскусить его не составляло труда, и поэтому все относились к нему снисходительно и несерьезно. С такими людьми просто. Их можно не бояться, не стесняться, принимать или не принимать во внимание в зависимости от собственного настроения. Среди таких людей хорошо бы жить, но их мало, – думал Шрамов. А, может, и хорошо, что их мало, потому что долго среди них жить было бы, наверное, нудновато…

Как раз в это время, в самый момент шрамовского благодушия, откуда-то из дальних палат донесся странный – и не человеческий, и не звериный – рев. Он начался негромко, как бы раскачиваясь, пробуя силу, но быстро рос, пока не превратился в душераздирающий вопль, на грубых басовых тонах, исходящий, казалось, из луженой глотки какого-то доисторического существа. В нем не было и намека на какое-то понятное чувство. Он звучал как сигнал, или как звучит неодушевленная природа: гром, буря, извержение вулкана… Шрамов вздрогнул и сел на койке, тревожно вслушиваясь, но со стороны других никакой заметной реакции не последовало, вроде чуть притих на мгновение гул за столами, или рев его заглушил. А Мефодий захихикал, глядя на потревоженного Шрамова.

– Не бойся! – сказал он. – Это наш Санек дает концерт – время у него подошло…

Рев продолжался с минуту и оборвался. Этого ревуна, каждый вечер в одно и то же время сотрясающего отделение раскатами неподражаемого баса, Шрамов потом видел: во внешности его и впрямь было что-то от неандертальца – коренастая сутулая фигура с длинными руками, крупная выдающаяся вперед нижняя челюсть, приплюснутый широкий нос и низкий лоб. Свои концерты он объяснял просто: находит иногда желание отвести душу, разрядиться – и все. Через несколько дней его выписали, и вечера в отделении поскучнели, чего-то стало не хватать.