Без гнева и пристрастия

Sapienti sat

– Посовестись, Буртин! – уговаривал молодой следователь в круглых очках вжавшегося в прикрученный к полу стул студента-увальня. – Ты же знаешь его! Вы же друзья были.

– Нет, – буркнул Буртин. – Я с ним не знаком.

– Ну ведь знаешь же, – настаивал следователь.

– Не знаю...

– Ладно, – следователь встал, прошелся по кабинету, одергивая старомодный штатский пиджак английского покроя, снял очки, потер переносицу. – Идите, Буртин, – сказал он, помолчав. – Идите и подумайте. По-моему, вы плохо поступаете. И перестаньте, наконец, хватать себя за волосы, раздражает очень, – бросил уже почти вдогонку.

Дверь за неловким и молчаливым молодым человеком медленно закрылась, но не до конца.

– Ну, что?.. – долетели до следователя обрывки взволнованной женской речи. – Как ты мог, как ты мог! Негодяй!..

Следователь тяжело вздохнул и, взяв со стола папку с рукописью, подошел к окну. Он увидел, как из здания прокуратуры вышли две понурые фигуры: женская и мужская. Из мятой дешевой пачки он достал последнюю сигарету с фильтром, закурил... Как много неясного, и даже совершенно необъяснимого оставалось в этом деле. Неужели за вроде бы бессмысленную, даже незаконченную рукопись, написанную абсолютно сумасшедшим писателем, можно выложить такие деньги? Причем выкрасть ее через наемное лицо... Нет, здесь какая-то тайна. Пусть, пусть эта рукопись и стоит таких денег, на которые можно купить средних размеров пароход (кстати, откуда у редактора такие умопомрачительные суммы?), в конце концов, выкладывают же некоторые чудаки миллионы за детскую мазню какого-нибудь Пикассо. Но сдвинуться, провалиться в полное, глухое безумие, прочитав ее... Необъяснимо. Что же тогда должны значить для человека эти малопонятные строки?

Следователь с сомнением повертел в руках ничем не приметную папку. А почему Буртин отрекается от друга, от учителя, от человека, которого он, говорят, боготворил? Ведь не я же один понимаю, что это просто подло – вон, и девушка его, как ее зовут, не помню... – он выпустил тонкую струю дыма в открытую форточку. За окном опять моросило. Неожиданно грохнул телефонный звонок.

– Да? Да, я. Слушаю... Что?! Как – повесился в камере?.. Понял, да, да... – он швырнул трубку на аппарат.

Да что же это такое? Может, этот Юдин с самого начала псих был, только тихий? А тут вдруг прорвало ни с того, ни с сего... Убийство, асфальтовый каток, еще убийство, а теперь – повесился! Не уже ли все дело в этой чертовой рукописи? Что, что она ему за тайну раскрыла, с которой не справился его разум? Нет, ведь никто не сказал: "Да, мол, замечали странности за человеком, не такой он, как все", – следователь вспомнил удивленные лица сослуживцев Юдина, узнававших, что тот сошел с ума. Но ведь действительно сошел – судебно-психиатрическая подтвердила, сто процентов! В чем же тут тайна? Утомленный взгляд следователя блуждал по голым стенам нового кабинета, ни на чем не задерживаясь. Тянулись минуты. По подоконнику мелкой дробью барабанил нудный осенний дождь. "Ладно, – решил молодой человек, потянувшись и расправляя плечи (старомодный, еще курсантский костюм слегка жал в спине), – дома почитаю еще". Он сунул папку в портфель, достал из шкафа плащ и, взяв под мышку зонтик, вышел из кабинета.