Без гнева и пристрастия

Sapienti sat

Недалеко от костра журчал ручей. В нем, наверное, жили налимы и всякая мелководная тварь. Белесый ариец склонился над водой с факелом в руках. Геббельс с Гагариным бродили по ручью, задрав портки. Время от времени они резко нагибались и запускали руку под корягу. Налимы не ловились. При каждой новой попытке Засаленный на берегу кипятился, давал дурацкие советы и приводил в пример различных исторических деятелей. Начав издалека, с Египта и Урарту, вскорости он рассуждал уже о Наполеоне:

– Вот что он делал, когда лишился своего любимого маршала? Ну, Бертье я имею в виду. Он проиграл битву при Ватерлоо. Позор! Остров Святой Елены! Кожа да кости... Тьфу! Песок да камни, я хотел сказать. Маршала выкинули из окна его трехкомнатных апартаментов в Баварии! Его люди! Достал! Эй, держи, дурак! Рыба! Рыба!

– Ура! – закричал голодным голосом обладатель сизого носа. Этот был похож на Джузеппе, приятеля Папы Карло. Ариец уронил факел в воду, и на мгновение все погрузилось в непроницаемую темень. Кто-то брякнулся в воду, послышались проклятия, и на берегу появились три грации с факелами в руках. Они выглядели как настоящие амазонки. Изящные слоновые шкуры облегали их крутые виолончелые бедра, их колышущиеся арбузные груди, их грациозно изогнутые оленьи спины, их бренные, не дающие никому уснуть благопристойные ягодицы, эти пухлые атрибуты играющих цветков природы, эти попки, пурпурно маслящиеся в свете факелов, ставших вдруг какими-то фаллическими, приобретшими прямо фрейдистское, даже фрейдо-томительное значение. И застывшие с рыбой в руках выпустили улов, и болеющие за них излечились, и алчные слюни у тех и других побежали, в реку впадая, и взгляды, и мысли их, отвлеченные от человеческой пищи, расфуфырились буйной фантазией, и сквозь шкуры, сквозь шкуры, сквозь шкуры...