Серебро морского песка

 

Старикам – эмигрантам из СССР

 

 

 

 

Через неделю он принёс в цех бомбу.

Сашка обнаружил её в пакете, который лежал рядом с мусорным баком. Внутри пакета был сотовый телефон и нечто, туго обёрнутое широкой клейкой лентой. Сашка почему-то решил, что это деньги и на радостях принёс пакет Беньке, который, нутром чуя денежный дух, мог дать наиболее правильный совет, как распорядиться любым капиталом.

– Сашка, это не деньги – это бомба.

В этот момент Бенька уже просчитывал, сколько времени займёт, не поднимая паники, надёжно запрятать чёртов пакет.

– Какая на хрен бомба?

– Бомба террориста.

– Ой!

– Значит так, мы сейчас этот пакет быстро заложим в железную бочку на дворе. А потом скажем про нее Муки. Он знает, куда звонить.

– А успеем?

– Если бегом, то да.

Через десять минут дороги к цеху были перекрыты полицией. Из кафе напротив эвакуировали персонал и посетителей. Вскоре за воротами, которые Муки плотно закрыл, раздался взрыв. Стены цеха дрогнули.

В тот день работать уже никто не мог.

В тот день они могли только пить.

Они сидели в столовой на втором этаже, Гена видел из окна заднюю часть полицейского «Форда», сапёров, которых из-за амуниции окрестил бронежуками. По дороге проехал армейский джип. Взвыла сирена, тут же умолкла. Сапёры собирали детали разбитого взрывом робота или, может быть, это был не робот, а части от бомбы: гвозди и шурупы. Тяжёлая нержавеющая бочка, куда обычно кидали стружку и отходы металла, лежала на боку. Сашка мял свой кепи и улыбался, выставляя зубы напоказ, был он как всегда небрит. Бенька снимал с себя грязную рабочую рубаху, собираясь домой. Гриша разливал водку в разнокалиберные щербатые кофейные чашки. Гришина футболка, линялая, цвета ближе к фиолетовому, в белых разводах пота, дышала черствеющим хлебом.

Гриша сказал:

– Нет, это ещё не война. Войну я знаю. Армия идёт на армию. Партизаны бьют с тыла. Оккупанты уничтожают мирных граждан. Так было в нашей войне. Арабы могут быть правы, они унижены, и с ними обходятся несправедливо. Но почему они не строят своё государство?! Мои внуки никому не хотят зла, а тем более – смерти. Но почему их дети швыряют в нас камни?! Я всё равно не люблю Израиль и уеду помирать в Одессу. Но здесь что-то не так: в Герцлии, на еврейской земле, нас хотят убить.

– Жаль, что это были не деньги, – сказал Сашка. – Если б это были деньги, послал бы детям в Москву перевод…

– А вот это что-то новое! – сказал Бенька. – Про детей мы ничего не знали.

– У меня близнецы в Москве. Посылаю им немного каждый месяц.

– Смотрите, деньги посылает! А у самого штаны в заплатах!

– Человечество должно перемешаться так, чтобы исчезли религиозные, национальные или, скажем, идейные границы… Насилие исчезнет, когда политики заговорят на языке поэзии…

– Геночка, у тебя шок. – Гриша завернул пустую бутылку в газету, после чего она была аккуратно положена на дно одесской авоськи. – Скорее, они заговорят на языке Корана или Торы.

Напоследок Гриша налил арабу полстакана водки.

– Пей, если ты не террорист! – приказал он.

Ахмад достал сигарету и спокойно закурил. Его улыбка, пришедшая из мира многожёнства и оливок, сначала проявилась на небритых щеках, затем тронула губы.

Позже они стояли у ворот, провожая взглядами уходящего араба.

– Даже руки не подал на прощание, – посетовал Гриша.

– А кем ты ему приходишься, чтобы тебе руку подавать? – спросил Бенька.

– Как ты думаешь, Мамочка его уволила или он сам ушёл?

– Уволила, но, может, и сам.

– Пролетарии всех религий, объединяйтесь! – объявил Гена.

– За стаканом, – добавил Гриша.

– Или просто садитесь на общий унитаз.

– До сих пор никак не возьму в толк, – сказал Ваня, – чем арабы отличаются от палестинцев?

Бенька протёр очки, затем снова сделал попытку просунуть мизинец в ноздрю, что оказалось невыполнимым из-за несоответствия диаметров:

– Понимаешь, Ваня, это примерно такая же разница, как между хохлами и украинцами.

– Выпьем за арабов, иудеев и за хорошего человека Гену, – предложил Гриша.

– А за превышение дозы не хочешь выпить? – съязвил Беня.

– Тогда пошли работать.

– Да и работать что-то не хочется.

– Кто не работает, тот не пьет.

– Точно. Пошли. Муки уже штампует укором по совести.

– Нет, – сказал Гриша. – Сегодня нет настроения.

– А все-таки это не араб.

– Не наш араб. Не Ахмад.

– Нет, конечно, не он.

– А кто же?

– Секретарша. Я ее застукал на горячем.

Солнце несло свой яд на запад. Туда шел Ахмад.

За дальним углом навсегда скрылась его спина.