Всё, что сердцу – Мила

 

 

 

Но сочинителем была как раз Мила. А мама… не то чтобы не была. Ни да, ни нет. Всё она делала как-то… что нельзя было сказать ничего толком. Как-то так… делала – и не была. Была, но не так, как надо. Не так, как подразумевается. И даже наоборот!

У Насти Зарифьяновой, например, мама – бард. И в этом нет ничего ужасного, есть что-то даже привлекательное – все знают, что Венера Зарифьянова в свободное от работы и домашнего хозяйства время дружит, так сказать, с гитарой. Это… красивая дружба. Легальная, что ли. Не раз её приглашали на различные школьные мероприятия, а однажды она пела на избирательном участке, и её даже по новостям показали («Я надеюсь, что моё скромное хобби приносит радость людям»). У Милиной же мамы любое из «хоббей» получалось каким-то… дурацким. Она даже с Шопенгауэром дружила как-то не по-людски. Много ли народу читает Шопенгауэра? А скольких поэтому в дураки записали? Но одного Мила знала. Это была мама.

Мама бродила по двору с кипой шопенгауэровских распечаток, пока не напугала подподъездных старушек, что называется, до смерти, – одна действительно схватилась за сердце:

– Ох ты, господи… Что это там… у тебя?

– Где «что»?

– Бумаги, господи!.. Опять платёжки принесли!! За свет, за воду?!

– За подводу, – сказала мама и ушла в другой конец дома.

– Вот дурко-то, ну и дурко-о...

…Мила показала свои стихи только однажды. Маме. На восьмое марта.

 

Сегодня праздник наших мам,

Весенний праздник женский.

За доброту он мамам дан,

За жизнь, подаренную нам,

Любовь, большую нежность!

 

– Ну, как?.. – насторожилась Мила.

– Ну, как… Завязывать тебе надо с этим…

– Со стихами?!

– С этим… как его… с Дементьевым!