Всё, что сердцу – Мила

 

 

 

Навеселе мама и бывала весёлой, тут всё как полагается. Проблема была в том, что мама хотела общаться. А вот с этим всё было очень и очень непросто. По правде говоря, Мила сильно сомневалась, что в мамином случае это вообще возможно.

– Вот говорят: ваш Паганини – только настроение, Бах шире. Или там – Бах весомее. Как будто это чемодан! Смотрим соль-минорную фугу. Что мы видим? Да то, что это и есть настроение! Осень, листья, ещё там что-нибудь в этом духе. Настроение, да ещё и довольно застывшее! И возьмём Паганини. Девятый каприс, да? Где настроение? Можно, конечно, представить, что это дамы с кавалерами бегают по балконам и это их настроения. Но зачем они там бегают? Что догоняют? Ну, кроме друг друга и собственной дурости, конечно, но я о другом… Они хотят совпасть с некими линиями… можно сказать… смыслообразующими! Эти линии – они НАД эмоциями! Наоборот, все наши настроения, и эмоции, и действия хотели бы их выразить. Так вот: того же хочет и музыка! Т.е. не музыка похожа на настроение, а и музыка и настроение восходят, как бы… похожи по восходящей на вот это вот НАД!.. Хоть немножечко – понятно?

Этот сравнительный анализ музыкальных шедевров мама представила на бабушкином юбилее.

На юбилей прибыли самые стойкие (раз в год, но были): Нина Владимировна (младшая бабушкина сестра) и Надежда (старшая дочь). Бабушка, видимо от волнения, на приветствия-поздравления отвечала бодрым «Ничего не слышу!» и два раза чуть не упала, громко пояснив, что «И видеть стала очень плохо!».

Сели за стол. Выпили красного винца. Надо было о чём-то говорить.

Нина Владимировна, скептически глянув на бабулю, громко спросила:

– Ты приёмник-то слушаешь? Приёмник!

– Приёмник? – повторила бабушка.

– Приёмник! – повторила мама, решив, что пришло время поговорить о музыке. До красного винца у неё была беленькая водочка, и ей уже давно хотелось поговорить…

Разумеется, мама знала, что её недолюбливают. «А началось всё с ложки!» – как-то даже мечтательно говорила мама. История действительно была лирическая.

Переехав к папе, мама привезла с собой деревянную ложку в красных маках и чёрных петухах. Ложка оказалась знаковой: каждому она подавала какой-нибудь тайный знак, который буквально всё объяснял. Бабушка (тогда ещё, конечно, не бабушка, а начинающая свекровь) сразу поняла, что невестка неинтеллигентна. Просто деревенщина – она бы ещё лапоть притащила! Неотёсанность какая…

Нина Владимировна определила, что ложка – символ аппетита. И вновьприбывшая будет есть, и есть, и есть – пока не объест всех до нитки. Ты не смотри, что она худосочная, ей палец в рот не клади!..

А Надежда поставила диагноз: это шизофрения. Полнейшая неадекватность, взять хотя бы эту дурацкую деревяшку…

– И вот что, мам, – а нормальную ложку?

– Нормальную – это какую?

– Ну не знаю. Алюминиевую, мельхиоровую…

– Да хрен им, а не ложка!

Сейчас «хреноложечники» сидели понуро. Бабушка так вообще обмерла – она была твёрдо уверена, что мама несёт не просто чушь, а что-то сильно неприличное. Кавалеры гоняли дам по каким-то балконам. И это на её юбилее!

Нина Владимировна просто молчала. Но этого было достаточно. У неё было тонкое иконописное лицо, и когда она молчала, оно становилось глубоким и даже страдальческим.

Надежда… Надежда грелась. На участливом мамином вопросе, понятно ли им хоть что-нибудь, она взорвалась.

– Ты что это, моя милая, такое несёшь?! – И у Милы упала вилка…

Надежда была врачом, и врачом хорошим. Тыкала пальцем в небо она, как и все прочие, менее хорошие, но – никогда не металась. Просто незачем было. Её никогда не увлекали вопросы, которые не касались её лично. Людям нравилась спокойная неторопливая докторесса, и они выздоравливали. Или не выздоравливали. Она всё равно оставалась спокойной и неторопливой. Хорошей.

К сожалению, Милина мама не входила в число вопросов, к которым Надя была равнодушна. Мама её просто бесила.

Мама вечно лезла туда, куда лезть нельзя, и хватала то, что ей не принадлежало. Вот сейчас это был Бах. Бахами-Бетховенами в их семье традиционно заведовала Надежда, потому что у Надежды был слух, голос и музыкальная школа – десятки наигранных часов и тяжко добытых оценок. Зато теперь, когда речь заходила о классике, Надежда могла говорить свободно. Легко. Много. Но ведь не с этой же выскочкой! А этот тон! А эти «чемоданы» и «смыслообразующие линии»!

Перед тем как уйти, Надежда объявила войну. Она постановила: поскольку мама не занимается бабушкой, поскольку мама не занимается дочкой («Ой», – подумала Мила), поскольку мама занимается пьянством и, точно известно, блядством («Ой» и подчёркнуто окаменевшая бабушка) – будем заниматься мамой. Будем беседовать.

Миле было жалко маму – маме не выиграть эту войну. Да какое там выиграть, ей даже силы не рассчитать! 

– Что я несу? Да то, что вам не поднять. Но пытаться надо, – живенько пояснила она в духе «реплика в сторону». Мила схватилась за голову.

– Мама!

– Да.

– Я… вилку уронила.

– Уронила – подними. И опять не урони. Стихи!

Ну да, что же ещё – стихи, шутки. А что она ответила тогда, по дороге из школы? «Знаешь, Милёнок, вот действительно – одни тетерева! Кругом одни тетерева, и я – дрожу, как тетива. Стихи! ШУТКА!»