Ночь. Бессарабия. Hennessy. Пепел…

Я полжизни отдам за понюшку…

…я полжизни отдам за понюшку
камышей шелестящих с рогозом…

Нет, не спится…

Схожу на конюшню…

Пахнет кожей…

Соломой…

Навозом…

Вороного горячего ржанье…

В гриве шёлковой угольной – пальцы…

И с другою полжизни не жаль мне
за мгновение это расстаться…

Ну, а что мне нашепчет губами
нынче на ухо конь мой…

Уж точно
то останется вечно меж нами
и февральской оснеженной ночкой…

Я жил или не жил?..

…синица в руках – обернулась мороженой курицей…

А в небе – журавлик казался не больше шмеля…

Уткнулась в тупик шелестящая шинами улица…

И плавно с орбиты своей соскользнула Земля…

Не стану просить на прощание с вами прощения…

Проститься мы можем…

Обняться – уже никогда…

Течение времени – как боевое крещение…

Сражения кончились…

Кровь – это просто вода…

Глотнёшь по дороге чуток затуманенной млечности…

Я жил или не жил?..

Какая, к чертям, ерунда…

Берёзовый листик,
гонимый течением вечности,
проносится мимо…

А бредни мои, невода
годами подточены так, что ловить больше нечем…

Синичью тушку – в руках – разморожу…

Курну…

А потом
с лучком потушу…

И – с морковкой…

Свеколкой…

Под вечер
«Мартеля» бокал подниму с отраженьем вдвоём
зеркальным своим…

В бирюзе оглушительной неба
журавлик почти что исчез…

Враль-февраль за окном…

Остались лишь перья синичьи…

Я был или не был?..

Какая, к чертям, нынче разница…

Холоден дом
пустой,
скорлупа точно…

Выпит коньяк…

Только тени
блуждают по стенам…

Камин догорел…

Уж давно…

Закрыты все двери…

И двор, точно выпачкан теменью…

Но настежь распахнуто сердце моё…

И – окно…

А очи, точно угли…

…а очи, точно угли…

Гитары звон неистовый…

На щиколотках смуглых –
мониста золотистые…

Пожар закатный юбок…

Шалят шелка да шали…

Блестят на солнце губы
и поцелуем жалят…

Гитары бой – всё жарче…

Монисто блеск слепящий…

Огнём – рубин на пальчике
дразнящем и манящем…

Меня суди…

Меня кори,
февральский день холодный,
за то, что милой Ягори
один я мил сегодня,
за то, что кровь цыганская
горячая девичья,
кипя,
смешалась в танце
с моей цыганской нынче…

Цветы опали…

Ягоды –
багровы…

Ветер сердится…

Ах, что ж творишь ты, Ягори,
с моим разбитым сердцем?..

Потом по фосфору снегов…

...потом
по фосфору снегов,
что полусферой мир укутал,
к свиданьям буду я готов
ночей сияющих и утр…

Готов я буду встретить тень
свою –
во цвете фар фанфарных,
чтоб ненавистный тусклый день
мой
населили нимфы, фавны,
чтоб ожила –
хотя б на миг –
твоя улыбка…

И губами
я б слепо, сладостно приник
к тому, что было между нами…

Улетаю в Италию…

Улетаю в Италию…

А вернее – в Верону…

Воронённою сталью –
облака-галеоны…

Непрожаренным стейком
туча тучная пухнет…

Капулетти с Монтекки –
рядом в креслах, как духи…

Сливки перистых ветром
взбиты чуть…

Возле млеет
стюардесса Джульетта…

Жаль, что я – не Ромео…

В этой странной стране меня нет…

…в этой странной стране меня нет…

Слава Богу…

Бессарабский рассвет
понемногу
воспалённую кожицу лба
холодит…

Может статься –
мне судьба
здесь родиться.

Прожить.

И остаться –
слушать
свыше,
паря,
лошадей
тихий храп,
и под вечер –
хороводы теней
человечьих
от костров по степи…

Или – поступь
в такт монисто –
стопы
загорелой девичьей…

Занозу
из предсердия вырвала ночь…

Семиструнной гитары дыханье…

Из страны унесло меня прочь
очень странно…

Почти что – нахально…

Бессарабский рассвет
по чуть-чуть,
чтоб не лопнули лёгкие,
наполняет мне грудь
упоительной лёгкостью….

Словно не было лет
в моей жизни
и зим –
только вёсны,
что во мне расцветают одним
тем же самым живительным воздухом,
коим,
тая,
дышала душа
до зачатия даже…

Я просто
знать не знал – как она хороша
капля свежего воздуха…

С рыси – в иноходь…

…с рыси – в иноходь…

После – в галоп
вороной мой…

Морозистый ветер
по щекам бьёт наотмашь и в лоб
жгучей плетью…

Закатною медью
небеса полыхают…

Быстры
фиолетовых туч хороводы…

Рдяным заревом зреют костры
по ковыльей степи…

От кого ты,
от чего ты летишь,
удила
и коня своего не жалея?..

От любви, что была и ушла?..

От себя, не живого, ужели?..

Иль – от собственной тени?..

Облит
лунной млечностью наст…

Что осталось –
в этой жизни?..

Синкопы копыт?..

Одиночество?..

Старость?..

Усталость?..

У околицы спешусь…

До дна
ночь допью…

Улыбнусь…

Не иначе
улетела подкова одна,
но кому-то –
не мне –
на удачу…

Ночь. Бессарабия…

…пятое – нынче…

Увы – февраля…

Две тысячи четырнадцатого года.

Не останавливается Земля.

А сердце ноет.

Видать – на погоду.

Нет никого.

И не может быть.

Только за стёклами бесится вьюга.

Воду с лица моего не пить.

Даже и в круге найдётся угол.

В пятой ступеньке – знаю уже –
лестницы
прячется скрип.

А в пятнадцатой –
вздох деревянный глухой.

На душе
места достаточно.

Чтоб запятнаться.

И не отмыться потом.

Никогда.

Пятое – нынче.

Завтра – шестое.

На сердце льдины просто – вода.

Всё остальное просто – пустое.

Всё остальное – это миры.

От муравья до палеозоя.

Ночь не заканчивается.

Из норы
винного погреба к утренним зорям
не вылезаю.

Что мне – заря?

Hennessy золото.

И – сигарета.

Пятое – нынче.

Может быть, зря
завтра – шестое?

Продан.

И предан.

Теми, кому ты был предан.

Ха-ха.

Я хохочу.

Неужели не слышно?

Ноет гитара.

Стонут меха
старой гармошки.

Только что вышел.

Я.

Из себя.

Соизволите ждать?

Что ж…

Подождите.

Век.

Или – вечность.

Пятое – снова.

Февраля – опять.

И бесконечность – тоже конечность.

Только – отсиженная.

Надо менять.

Позу.

Галактику.

Женщину.

Небо.

Прав был Сократ.

Лучше – не знать.

Ночь.

Бессарабия.

Hennessy.

Пепел…