Жили-были…

 

 

 

Стас тихонечко, чтобы не разбудить жену, вылез из-под одеяла и на цыпочках, не надевая тапки, вышел из спальни. На кухне он включил светильник и, облегчённо выдохнув, уселся за стол. Не спится. Но здесь, на кухне, в одиночестве и в полутьме можно подумать о делах насущных, о жизни. Помечтать, наконец! А самое главное, все свои мысли о минувшем дне записать в дневник.

Перед собой он положил прихваченную из спальни толстую потёртую тетрадь с надписью «Дневник». Это была его отдушина, через которую он вдыхал свежий воздух свободы и без которой случались томление и бессонница.

«День сегодня выдался суетный, взвинченный. А началось всё с утренней давки в автобусе. Я постеснялся сказать той пышнотелой, суровой на вид женщине, что она топчется по моим ногам. Да и плакаться на факт топтания по ногам в переполненном автобусе дело бесполезное – в ответ получил бы: «Натаксинужноездить, ин-теле-генция!» Я это слышал уже не раз. Топтание я вытерпел, а настроение было испорчено от какой-то безысходности и обречённости; оттого, что я такой жалкий и безропотный человечишка. Это в книгах и в кино – добро с кулаками, а я, вот – обычный, без кулаков.

А надо было сказать той гражданке! И сказать внятно! Без интеллигентских «соплей» и робости в голосе: «Сойдите с моих ботинок! Не для того я их с утра начищал, чтобы по ним топтались!»

Стасик аккуратно, чтобы не грымнуть дверцами мойки, достал из-за мусорного ведра едва отпитую «чекушку» водки и, глотнув из горлышка, тихонечко поставил её на прежнее место.

«И на заводе завотделом совсем обнаглел: «Стасик, родной, обожаемый! Ты уж закончи квартальный отчёт без меня». Какой я ему «Стасик родной»?! Почему я должен отчёты делать за него?!

Завтра же, как приду на завод – сразу к нему в кабинет: «Вот вам, Евгений Евгеньевич! – И наотмашь брошу перед ним отчёт недоделанный, – это ваша работа, а у меня и своей хватает! И я вам – не «Стасик родной», а Станислав Сергеевич!» Пусть съест это! Хватит терпеть хамство! Добро должно быть с кулаками! И в ЭТОМ – я согласен с поЭТОМ! Здорово! Даже в рифму получилось».

Стас, улыбаясь своему каламбуру, достал из заначки «чекушку», хлебнул оттуда пару глотков и поставил её перед собой на стол.

«И дома нужно напрочь всё менять. Хватит потакать издёвкам и крикам в мой адрес! То Люся-жена горланит: «У других мужья, как мужья, а этот гвоздя забить не может!» Да! Не буду я забивать гвоздь! Это – не моё! Я инженер-программист, а забиванием гвоздей пусть занимается специалист по забиванию гвоздей.

То доченька верещит: «Папа, вечно у меня одеть нечего! Я скоро на улицу не выйду! Стыдно в этих обносках показываться!» А у самой – полный шкаф этих тряпок. И не ходи на улицу! Займись, наконец, учёбой! Завтра же так вопрос и поставлю.

И тёщу с тестем, с вечными их насмешками в мой адрес, осажу при случае. Ужас, как им нравится кривлять мою фамилию: «Как делишки, Кудякин – Будякин? Ха-ха-ха!» или «Привет, Кудякин – Мордякин! Ха-ха-ха!» Что с них взять – недалёкие люди! Но осадить это тупое дурачество надо!»

Стас глотнул ещё из «чекушки» и со стуком поставил её на стол.

– Кто, в конце концов, в доме хозяин?!

Дверь на кухню отварилась. Вспыхнул свет.

– Я – хозяин! – перед ним, в цветастом халате нараспашку, стояла, подпирая свои упитанные бока, жена Люся, – А что?! Кто-то против?

– Нет, ничего… Всё в порядке. Я просто так спросил. Размышляю гипотетически.

Стас, опустив глаза и ссутулив своё тощее тело, стал суетливо подтягивать безразмерные «семейные» трусы и заправлять в них обвисшую майку.