Жертвенник. О сакральном и профанном литературного творчества

«У древних греков не было одного слова для обозначения того, что мы обычно имеем в виду, когда говорим "жизнь". Они пользовались двумя словами… zoe, означавшим сам факт жизни, общий для всех живых существ (будь то животные, люди или боги), и bios, указывавшим на правильный способ или форму жизни индивида либо группы».

«Однако в античном мире простая природная жизнь исключена из pоlis^[21] как такового и в качестве жизни чисто репродуктивной четко ограничена пространством oicos^[22]».

«И когда... Аристотель определяет цель идеального общества, он делает это именно через противопоставление простого факта бытия живым (to zen) и жизни в ее политическом измерении (to еu zen)».

«Фуко в конце "Воли к знанию" подытоживает процесс, в ходе которого на заре Нового времени природная жизнь начинает, напротив, включаться в механизмы и расчеты государственной власти, и политика трансформируется в биополитику... Следствием этого оказывается нечто вроде анимализации человека, осуществляющейся посредством тончайших политических технологий».

«С другой стороны, уже в конце пятидесятых годов (то есть практически за двадцать лет до "Воли к знанию") Ханна Арендт в "Vita activa, или О деятельной жизни" проанализировала процесс, приводящий к тому, что homo laborans^[23], а с ним и биологическая жизнь вообще, все больше превращаются в центр современной политической сцены».

«Настоящая работа касается именно этой скрытой точки пересечения юридическо-институциональной и биополитической моделей власти… Эти два направления анализа не могут быть отделены друг от друга… включение голой жизни в сферу политического составляет первоначальное – хоть и потаенное – ядро суверенной власти».

«Главным героем этой книги является голая жизнь, то есть жизнь homo sacer, которого можно убить, но нельзя принести в жертву; на основополагающей роли такой жизни в современной политике Мы намерены настаивать».