HTM
Номер журнала «Новая Литература» за июнь 2019 г.

Цитаты и классики

Оскар Уайльд как критик. Психология писательства.

Обсудить

Цитаты из произведений

На чтение русскоязычной части потребуется 2 часа 15 минут | Скачать: doc, fb2, rtf, txt, pdf

 

Купить в журнале за февраль 2015 (doc, pdf):
Номер журнала «Новая Литература» за февраль 2015 года

 

Опубликовано редактором: Андрей Ларин, 4.03.2015
Оглавление

9. Писатель и общество. Инфраструктура литературы. Ангажированность писателя.
10. Писательские сферы. Литературные сферы.
11. Писательские сферы. Искусство и жизнь.

Писательские сферы. Литературные сферы.


 

 

 

О сути искусства

 

To her the clamour of the schools and the dulness of the lecture-room are a weariness and a vexation of spirit; she seeks not to define virtue, and cares little for the categories; she smiles on the swift athlete whose plastic grace has pleased her, and rejoices in the young Barbarians at their games; she rue to those who talk wisely in the street;

Для искусства универовская суетня и скука лекционных залов – это утомление и раздражение духа. Искусство совершенно как женщина и по-женски [Уайльд делает искусство существительным женского рода] не пытается дать определение добродетели и плюёт на категории. Искусство улыбается быстрым мужикам-легкоатлетам, чья пластическая грация не может не нравиться: радости юных варваров в их играх так приятны для её глаз... И с сожалением оно глядит на пикейных жилетов, обсуждающих в пивных горячие политические новости.

she makes the earth lovely to all who dream with Keats; she opens high heaven to all who soar with Shelley; and turning away her head from pedant, proctor and Philistine, she has welcomed to her shrine a band of youthful actors, knowing that they have sought with much ardour for the stern secret of Melpomene, and caught with much gladness the sweet laughter of Thalia.

Искусство делает землю приятной для тех, кто умеет мечтать вместе с Китсом. Искусство открывает свои высокие небеса для всех, кто парит вместе с Шелли. И отворачивается от педантов, надзирателей учебно-исправительных учреждений и добропорядочных законопослушных граждан. Искусство зазывает в свой шалаш банду юных артистов за то, что они с упоением доискиваются суровых секретов Мельпомены и охвачены радостью от светлой улыбки Талии [то есть ставят то трагедии, то комедии].

О природе как источнике искусства

 

People tell us that Art makes us love Nature more than we loved her before; that it reveals her secrets to us; and that after a careful study of Corot and Constable we see things in her that had escaped our observation.

Утверждается, что Искусство побуждает нас любить Природу, что оно открывает нам её тайны, и что после внимательного изучения Коро и Констебля мы видим в вещах то, что ранее ускользало нашего взора.

My own experience is that the more we study Art, the less we care for Mature. What Art really reveals to us is Nature's lack of design, her curious crudities, her extraordinary monotony, her absolutely unfinished condition. Nature has good intentions, of course, but, as Aristotle once said, she cannot carry them out.

Мой же опыт показывает, что чем более мы изучаем Искусство, тем менее нас заботит Природа. Что Искусство воистину открывает нам – это безыскусность Природы, её забавную грубоватость, её чрезвычайную монотонность и полную незавершённость. Природа полна добрых намерений, но, как сказал Аристотель, она не в состоянии их исполнить.

When I look at a landscape I cannot help seeing all its defects. It is fortunate for us, however, that Nature is so imperfect, as otherwise we should have had no art at all. Art is our spirited protest, our gallant attempt to teach Nature her proper place. As for the infinite variety of Nature, that is a pure myth. It is not to be found in Nature herself. It resides in the imagination, or fancy, or cultivated blindness of the man who looks at her.

Когда я гляжу на пейзаж, мне бросаются в глаза все его дефекты, и с этим ничего нельзя поделать. Нам, однако, повезло со столь несовершенной Природой, потому что иначе у нас и вовсе не было бы искусства. Искусство являет собой наш воодушевлённый протест, нашу отважную попытку поставить Природу на своё место. Что же касается бесконечного многообразия Природы, то это чистый вымысел. Многообразие заложено не в Природе, а в самом воображении, причудах или изощрённой слепоте зрителя.

...

 

If we take Nature to mean natural simple instinct as opposed to selfconscious culture, the work produced under this influence is always oldfashioned, antiquated, and out of date. One touch of Nature may make the whole world kin, but two touches of Nature will destroy any work of Art.

Если под Природой понимать набор простых природных инстинктов, в отличие от культуры и самосознания, то всё, создаваемое под этим влиянием, получается старомодным и устаревшим. Соприкосновение с Природой, может, и роднит мир, но два соприкосновения с Природой способны уничтожить любое произведение Искусства[1].

If, on the other hand, we regard Nature as the collection of phenomena external to man, people only discover in her what they bring to her. She has no suggestions of her own. Wordsworth went to the lakes, but he was never a lake poet. He found in stones the sermons he had already hidden there. He went moralizing about the district, but his good work was produced when he returned, not to Nature but to poetry. Poetry gave him Laodamia, and the fine sonnets, and the great Ode, such as it is. Nature gave him Martha Ray and Peter Bell, and the address to Mr. Wilkinson's spade.

С другой стороны, если рассматривать Природу, как набор привнесённых для человека явлений, то люди могут открыть в ней только то, чем они её наделяют. Сама по себе она ничего не даёт. Вордсворт уходил к озёрам, но он никогда не был поэтом озёр[2]. В камнях он находил те проповеди, что сам же туда и запрятал. Он бродил среди озёр и читал морали, но все его хорошие произведения он писал, возвращаясь не к Природе, а к поэзии. Поэзия дала ему «Лаодамию», замечательные сонеты и великую Оду. Природа дала ему «Марта Рей» и «Питер Белл».

Объективное и субъективное в искусстве

 

such work as you describe the critic producing –and creative such work must undoubtedly be admitted to be – is, of necessity, purely subjective, whereas the greatest work is objective always, objective and impersonal.

произведение критика, каким вы его характеризуете – а в этом случае оно, несомненно, является творчеством, – мне представляется по необходимости чисто субъективным, меж тем как величайшие творения искусства всегда объективны, точнее, объективны и надличностны.

GILBERT. The difference between objective and subjective work is one of external form merely. It is accidental, not essential. All artistic creation is absolutely subjective.

Джильберт. Различие между произведением объективным и субъективным полностью исчерпывается внешней его формой. Оно случайно, а не существенно. Всякое художественное творчество до конца субъективно.

The very landscape that Corot looked at was, as he said himself, but a mood of his own mind; and those great figures of Greek or English drama that seem to us to possess an actual existence of their own, apart from the poets who shaped and fashioned them, are, in their ultimate analysis, simply the poets themselves, not as they thought they were, but as they thought they were not; and by such thinking came in strange manner, though but for a moment, really so to be. For out of ourselves we can never pass, nor can there be in creation what in the creator was not.

Самый пейзаж, который рассматривал Коро, по собственному его свидетельству, является только настроением, переживаемым им самим, а великие персонажи греческой и английской драмы, которые, как нам кажется, обладают независимым существованием, вовсе не связанным с жизнью создавших их поэтов, окажутся, если хорошенько поразмыслить, всегда лишь самими этими поэтами – не такими, какими те себя считали, а такими, какими те себя не считали и какими, однако же, странным образом на миг сделались, оттого что они рассуждали именно так. Мы никогда не можем выйти за пределы самих себя, и в творчестве не может быть ничего такого, что не заключено в творце.

Nay, I would say that the more objective a creation appears to be, the more subjective it really is. Shakespeare might have met Rosencrantz and Guildenstern in the white streets of London, or seen the serving-men of rival houses bite their thumbs at each other in the open square; but Hamlet came out of his soul, and Romeo out of his passion.

Я бы даже сказал так: чем объективнее кажется нам произведение, тем оно на деле субъективнее. Быть может, Шекспир и вправду встречал на лондонских улицах Розенкранца и Гильденстерна или видел, как бранятся на площади слуги из враждующих семейств, однако Гамлет вышел из его души и Ромео был рождён его страстью.

They were elements of his nature to which he gave visible form, impulses that stirred so strongly within him that he had, as it were perforce, to suffer them to realise their energy, not on the lower plane of actual life, where they would have been trammelled and constrained and so made imperfect, but on that imaginative plane of art where Love can indeed find in Death its rich fulfilment, where one can stab the eavesdropper behind the arras, and wrestle in a new-made grave, and make a guilty king drink his own hurt, and see one's father's spirit, beneath the glimpses of the moon, stalking in complete steel from misty wall to wall.

Оба они были частью его природы, которой он придал зримые формы, они были импульсами, так сильно в нём выявившимися, что он, точно бы против своей охоты, оказался вынужден облечь их в плоть и кровь, отправив их странствовать не по прозаичной обыденной жизни, где многое их сковывало бы, стесняло и мешало достичь вершин, а по той возвышенной стезе искусства, где Любовь и впрямь может найти высшее своё торжество в Смерти, и можно пронзить шпагой подслушивающего, который прячется за ковром, и вступить в схватку с врагом в свежевыкопанной могиле, и заставить преступного короля испить чашу собственной вины, и беседовать с призраком своего отца, в полном боевом облачении являющимся при лунном свете из одной, окутанной таинственным туманом стены и исчезающим в другой.

Action being limited would have left Shakespeare unsatisfied and unexpressed; and, just as it is because he did nothing that he has been able to achieve everything, so it is because he never speaks to us of himself in his plays that his plays reveal him to us absolutely, and show us his true nature and temperament far more completely than do those strange and exquisite sonnets, even, in which he bares to crystal eyes the secret closet of his heart. Yes, the objective form is the most subjective in matter. Man is least himself when he talks in his own person. Give him a mask, and he will tell you the truth.

Реальное действие не принесло бы Шекспиру удовлетворения и не позволило бы выразить себя, поскольку оно ограниченно; и подобно тому, как он достиг всего, ибо ничего не делал, пьесы показывают нам его полностью, потому что он в них никогда не говорит нам о себе, – мы здесь видим его характер, его истинную душу куда яснее, чем даже в этих странных, полных излишества сонетах, где умеющим видеть он открыл тайный уголок своего сердца. Да, объективность формы достигается крайней субъективностью содержания. Человек менее всего оказывается самим собой, говоря о собственной персоне. Позвольте ему надеть маску, и вы услышите от него истину.

Воспринимая произведение искусства, мы можем видеть в нём не то, что вложил художник

 

The longer I study the more clearly I see that the beauty of the visible arts is, as the beauty of music, impressive primarily, and that it may be marred, and indeed often is so, by any excess of intellectual intention on the part of the artist. For when the work is finished it has, as it were, an independent life of its own, and may deliver a message far other than that which was put into its lips to say.

Чем больше я изучаю этот предмет, тем чаще убеждаюсь в том, что красота изобразительных искусств, подобно музыкальной красоте, по преимуществу импрессивна, и она может быть нарушена – часто и впрямь нарушается – избытком интеллектуальных усилий, приложенных художником. Ведь завершённое произведение обретает собственную жизнь и может сказать нам нечто очень далёкое от того, что было вложено в это произведение его творцом.

Sometimes, when I listen to the overture to Tannhauser, I seem indeed to see that comely knight treading delicately on the flower– strewn grass, and to hear the voice of Venus calling to him from the caverned hill. But at other times it speaks to me of a thousand different things, of myself, it may be, and my own life, or of the lives of others whom one has loved and grown weary of loving, or of the passions that man has known, or of the passions that man has not known, and so has sought for.

Слушая увертюру к «Тангейзеру», я иногда воочию вижу перед собой этого пригожего рыцаря, неслышно ступающего по россыпи цветов на лугу, и слышу голос Венеры, обращающейся к нему из пещеры на горном склоне. Но случается, что передо мной тогда проходят тысячи других образов – и мой собственный образ, и образы моей жизни или жизни тех, кого любил и к кому охладел, и давно испытанных страстей, и тех, которые так и не были испытаны, как их ни жаждал.

To-night it may fill one with that EPWS TWN ADGNATWN, that Amour de l'Impossible, which falls like a madness on many who think they live securely and out of reach of harm, so that they sicken suddenly with the poison of unlimited desire, and, in the infinite pursuit of what they may not obtain, grow faint and swoon or stumble.

Сегодня эта музыка может пробудить ту, которая ударом молнии поражает многих, кто убеждён, что живёт спокойно и бестревожно, и заставляет их полной чашей испить яд безграничного желания и ослабеть, выдохнуться, пасть без сил в нескончаемой погоне за тем, что недостижимо.

To-morrow, like the music of which Aristotle and Plato tell us, the noble Dorian music of the Greek, it may perform the office of a physician, and give us an anodyne against pain, and heal the spirit that is wounded, and 'bring the soul into harmony with all right things.' And what is true about music is true about all the arts. Beauty has as many meanings as man has moods. Beauty is the symbol of symbols. Beauty reveals everything, because it expresses nothing. When it shows us itself, it shows us the whole fiery-coloured world.

А завтра наподобие той музыки, о которой рассказывают Аристотель и Платон, – высокой дорической музыки греков, – та же увертюра оказывается способной исцелять, как лекарь, становясь чем-то вроде обезболивающего препарата и проливая бальзам на душевные раны, так что «дух обретает гармонию со всем сущим». Но ведь это можно сказать не об одной музыке, а обо всех искусствах. У красоты смыслов столько же, сколько у человека настроений. Красота – это символ символов. Красота открывает нам всё, поскольку не выражает ничего. Являя нам себя, она являет весь огненно-яркий мир.

Цель художника – развлечь, а не научить

 

In The Vicar of Wakefield he seeks simply to please his readers, and desires not to prove a theory; he looks on life rather as a picture to be painted than as a problem to be solved; his aim is to create men and women more than to vivisect them

В «Векфильдском священнике» Голдсмит просто желает повеселить читателя, а не доказывать теории. Он смотрит на жизнь скорее как на картину, которую хочется нарисовать, чем на проблему, которую нужно решить. Его цель – скорее создать образы людей, чем вивисектировать их

роль искусства в санитарной обработке души

 

That purification and spiritualising of the nature which he calls [Greek text which cannot be reproduced] is, as Goethe saw, essentially aesthetic, and is not moral, as Lessing fancied. Concerning himself primarily with the impression that the work of art produces, Aristotle sets himself to analyse that impression, to investigate its source, to see how it is engendered. As a physiologist and psychologist, he knows that the health of a function resides in energy. To have a capacity for a passion and not to realise it, is to make oneself incomplete and limited.

То очищение, одухотворение природы, которое Аристотель именует катарсисом, по сути своей является художественным, как это понимал и Гёте, а не этическим, как полагал Лессинг. Задавшись целью подвергнуть анализу прежде всего впечатление, оставляемое художественным произведением, Аристотель исследует это впечатление вплоть до его первоистоков. Как физиолог и психолог, он знает, что нормальное осуществление каждой функции определяется энергией. Быть способным к какой-то страсти и отказаться от неё – значит добровольно ограничить и обузить самого себя.

The mimic spectacle of life that Tragedy affords cleanses the bosom of much 'perilous stuff,' and by presenting high and worthy objects for the exercise of the emotions purifies and spiritualises the man; nay, not merely does it spiritualise him, but it initiates him also into noble feelings of which he might else have known nothing, the word [Greek text which cannot be reproduced] having, it has sometimes seemed to me, a definite allusion to the rite of initiation, if indeed that be not, as I am occasionally tempted to fancy, its true and only meaning here.

Миметическое воспроизведение жизни в трагедии освобождает душу от «многих опасностей», способствуя очищению и одухотворению человека, создавая достойный, высокий повод для того, чтобы пришли в действие его эмоции, – происходит не только одухотворение, но ещё и прикосновение к области тех благородных переживаний, о которых человек мог бы и вовсе не знать, и, таким образом, катарсис, как мне порой представляется, непосредственно подразумевает обряд посвящения, если не обозначает именно и только этот обряд, что мне иногда тоже приходило в голову.

В искусстве важна оригинальность взгляда, а не предмета

 

life remains eternally unchanged; it is art which, by presenting it to us under various forms, enables us to realise its many-sided mysteries, and to catch the quality of its most fiery-coloured moments. The originality, I mean, which we ask from the artist, is originality of treatment, not of subject. It is only the unimaginative who ever invents. The true artist is known by the use he makes of what he annexes, and he annexes everything

жизнь всегда одинакова; это искусство, представляя её под разными личинами, даёт нам понять, что там прячется много тайн, и оценить вкус множества по-разному раскрашенных моментов. Оригинальность, которую мы ждём от артиста – это оригинальность взгляда, а не предмета. Только люди без воображения что-то изобретают. Подлинный артист познаётся по тому, что он делает из подручного материала, а таковым для него может быть что угодно

В искусстве важна заинтересованность в изображаемом предмете

 

And to me this ardour and this gladness were the two most fascinating qualities of the Oxford performance, as indeed they are qualities which are necessary to any fine dramatic production. For without quick and imaginative observation of life the most beautiful play becomes dull in presentation, and what is not conceived in delight by the actor can give no delight at all to others.

Вот и для меня упоение и радость были двумя главными примочками, которые мне наложило на измученную нарзаном психику театральное представление, ибо воистину и во веки веков они и есть главные качества всякой драматической постановки. Да, без живого и лопающегося от воображения наблюдения жизни самая первосортная пьеса становится занудной в воплощении. Если пьеса не вызвала восхищения в актёре, она фиг вызовет восхищение в зрителе.

Определяющая роль формы для произведения искусства

 

It is not merely in art that the body is the soul. In every sphere of life Form is the beginning of things. The rhythmic harmonious gestures of dancing convey, Plato tells us, both rhythm and harmony into the mind. Forms are the food of faith, cried Newman in one of those great moments of sincerity that make us admire and know the man.

Не в одном лишь искусстве материальное становится духовным. В любой области жизни форма – начало вещей. Платон говорит, что ритмичные, согласованные движения в танце сообщают гармонию, ритмичность и жизни духа. Формы суть пища веры, воскликнул Ньюмен в одну из тех своих минут полной искренности, которые так в нём восхищают, давая почувствовать, кто он на самом деле.

He was right, though he may not have known how terribly right he was. The Creeds are believed, not because they are rational, but because they are repeated. Yes: Form is everything. It is the secret of life. Find expression for a sorrow, and it will become dear to you. Find expression for a joy, and you intensify its ecstasy. Do you wish to love? Use Love's Litany, and the words will create the yearning from which the world fancies that they spring. Have you a grief that corrodes your heart?

И он был прав, хотя, наверное, и не понимал, до чего он ужасающе прав. В заповеди верят не оттого, что они разумны, а оттого, что их часто повторяют. Да, Форма – это всё. В ней тайна жизни. Сумейте выразить свою печаль, и она станет вашей отрадой. Сумейте выразить радость, и она многократно возрастёт. Вам хочется испытать любовь? Пускайте в ход привычный словарь любви, и слова создадут то чувство, которое для непосвящённых будто бы потребовало таких слов. Вам гложет сердце тоска?

Steep yourself in the Language of grief, learn its utterance from Prince Hamlet and Queen Constance, and you will find that mere expression is a mode of consolation, and that Form, which is the birth of passion, is also the death of pain. And so, to return to the sphere of Art, it is Form that creates not merely the critical temperament, but also the aesthetic instinct, that unerring instinct that reveals to one all things under their conditions of beauty.

Погрузитесь в глубины её лексики, учитесь говорить о ней у принца Гамлета и королевы Констанс, и вы удостоверитесь, что целительна сама способность её выразить и что Форма, рождая страсть, убивает боль. Так вот, возвращаясь к Искусству, не что иное, как Форма, создаёт и критический склад ума, и даже художественный инстинкт, эту никогда не изменяющую способность воспринимать всё на свете под знаком красоты.

Start with the worship of form, and there is no secret in art that will not be revealed to you, and remember that in criticism, as in creation, temperament is everything, and that it is, not by the time of their production, but by the temperaments to which they appeal, that the schools of art should be historically grouped.

Научитесь поклоняться Форме, и не будет в искусстве такой тайны, которая вам осталась бы недоступной, да ещё хорошенько запомните, что и в критике, и в творчестве всё решает душевный настрой, и что художественные школы, существовавшие в истории, следует сближать не по эпохам, а по характерным чертам духовности, привлекавшим каждую из них.

Прямое высказывание в поэзии

 

But, says Mr. Sharp, every one is far too literary; even Rossetti is too literary. What we want is simplicity and directness of utterance; these should be the dominant characteristics of poetry. Well, is that quite so certain? Are simplicity and directness of utterance absolute essentials for poetry? I think not. They may be admirable for the drama, admirable for all those imitative forms of literature that claim to mirror life in its externals and its accidents, admirable for quiet narrative, admirable in their place; but their place is not everywhere.

Но говорит один критик, каждый поэт в наше время слишком литературен. А мы нуждаемся в простоте и прямоте высказывания; они должны быть доминантой нашей поэзии. Да, неужели? Так ли уж простота и прямота высказывания существенны для поэзии? Я так не думаю. Они, возможно, замечательны для драмы, замечательны для всех этих подражательных литформ, которые требуют от литературы отражать жизнь с её внешней стороны, замечательны для спокойного повествования, словом, замечательны, в своём месте; но им не везде есть место.

Poetry has many modes of music; she does not blow through one pipe alone. Directness of utterance is good, but so is the subtle recasting of thought into a new and delightful form. Simplicity is good, but complexity, mystery, strangeness, symbolism, obscurity even, these have their value. Indeed, properly speaking, there is no such thing as Style; there are merely styles, that is all

Поэзия лезет во все щели, ей недостаточно дудеть в одну дуду. Прямые высказывания – это хорошо, но так же хорошо переодевание мысли в новые и восхитительные одежды. Простота – это хорошо, но сложность, загадка, странности всякие, символизм, даже тёмность – все эти так же имеют свою ценность. В самом деле, собственно говоря, нет такой вещи как Стиль, есть просто стили и баста

Полнота высказывания лишает произведение искусства простора

 

It is sometimes said that the tragedy of an artist's life is that he cannot realise his ideal. But the true tragedy that dogs the steps of most artists is that they realise their ideal too absolutely. For, when the ideal is realised, it is robbed of its wonder and its mystery, and becomes simply a new starting-point for an ideal that is other than itself.

Говорят, что трагедия художника – это его неспособность осуществить свой идеал. Но истинная трагедия, которая все время подкарауливает художника, в том, что он осуществляет свой идеал слишком полно. Ведь осуществлённый идеал лишается своего чуда и тайны, становясь всего только отправной точкой для другого, отличного от него идеала.

This is the reason why music is the perfect type of art. Music can never reveal its ultimate secret. This, also, is the explanation of the value of limitations in art. The sculptor gladly surrenders imitative colour, and the painter the actual dimensions of form, because by such renunciations they are able to avoid too definite a presentation of the Real, which would be mere imitation, and too definite a realisation of the Ideal, which would be too purely intellectual.

Оттого музыка является совершенным типом искусства. Она никогда не открывает своего высшего секрета. И это же, кстати, объясняет, почему так важно в искусстве умение ограничивать себя. Ваятель без сожаления отказывается от достоверности цвета, живописец – от жизненного соответствия пропорций создаваемых им фигур, и такой отказ позволяет им избежать чрезмерно выраженного уподобления Реальности, которое вело бы к плоскому копированию, как и чрезмерно полного осуществления Идеала, которое означало бы чистый интеллектуализм.

It is through its very incompleteness that art becomes complete in beauty, and so addresses itself, not to the faculty of recognition nor to the faculty of reason, but to the aesthetic sense alone, which, while accepting both reason and recognition as stages of apprehension, subordinates them both to a pure synthetic impression of the work of art as a whole, and, taking whatever alien emotional elements the work may possess, uses their very complexity as a means by which a richer unity may be added to the ultimate impression itself.

Самой своей незавершённостью Искусство обретает завершённость в красоте, тем самым апеллируя не к способности узнавания и не к рациональному суждению, а только к художественному чувству, которое, включая в себя узнавание и суждение в качестве предпосылок понимания, подчиняет их чистому синтетическому впечатлению от работы художника, постигнутой в целом, и, вобрав в себя все чужеродные эмоциональные элементы, возможные в данном произведении, саму эту чужеродность опознаёт как сложность и как средство построения более высокой гармонии, обогащающей конечное восприятие.

You see, then, how it is that the aesthetic critic rejects these obvious modes of art that have but one message to deliver, and having delivered it become dumb and sterile, and seeks rather for such modes as suggest reverie and mood, and by their imaginative beauty make all interpretations true, and no interpretation final.

Теперь вам ясно, почему художественный критик не признаёт тех упрощённых художественных явлений, в которых смысл сводится к какой-то одной идее и которые оказываются выпотрошенными и ненужными, едва эта идея высказана, – такой критик ценит в искусстве всё, что обладает богатством фантазии и настроения, блеском воображения и красотой, делающей небезосновательной любую интерпретацию, а вместе с тем ни одну интерпретацию, не признаваемую, как окончательная.

Роль декоративных искусств; об импрессионизме

 

Certainly, for the cultivation of temperament, we must turn to the decorative arts: to the arts that touch us, not to the arts that teach us. Modern pictures are, no doubt, delightful to look at. At least, some of them are. But they are quite impossible to live with; they are too clever, too assertive, too intellectual. Their meaning is too obvious, and their method too clearly defined.

Вне сомнения, чтобы воспитывать артистический темперамент, мы должны обратиться к декоративным искусствам, к тем, которые трогают нас, а не учат. Современные картины приятны для глаз. Хотя бы некоторые из них. Но с этими картинами невозможно жить, они слишком умны, слишком утверждающи, слишком интеллектуальны. Их смысл чрезмерно ясен, а метод чрезмерно определён.

One exhausts what they have to say in a very short time, and then they become as tedious as one's relations. I am very fond of the work of many of the Impressionist painters of Paris and London. Subtlety and distinction have not yet left the school. Some of their arrangements and harmonies serve to remind one of the unapproachable beauty of Gautier's immortal Symphonie en Blanc Majeur, that flawless masterpiece of colour and music which may have suggested the type as well as the titles of many of their best pictures.

То, что они хотят нам сказать, постигается очень быстро, а тогда они становятся докучливы, словно родственники. Мне чрезвычайно нравятся многие парижские и лондонские художники-импрессионисты. Этой школе пока всё ещё присущи тонкость и достоинство. Порой её композиции и цветовые сочетания приводят на память недостижимую красоту бессмертного творения Готье, его «Мажорной симфонии в белом» – этого безукоризненного шедевра красочности и музыкальности, быть может, навеявшего и стиль, и названия некоторых лучших импрессионистских полотен.

For a class that welcomes the incompetent with sympathetic eagerness, and that confuses the bizarre with the beautiful, and vulgarity with truth, they are extremely accomplished. They can do etchings that have the brilliancy of epigrams, pastels that are as fascinating as paradoxes, and as for their portraits, whatever the commonplace may say against them, no one can deny that they possess that unique and wonderful charm which belongs to works of pure fiction. But even the Impressionists, earnest and industrious as they are, will not do. I like them.

На том фоне, когда общим правилом стало горячо приветствовать всякое невежество, смешивая причудливое с прекрасным и вульгарное с истинным, эти художники кажутся достигшими исключительно многого. В их набросках есть блеск и законченность эпиграммы, их пастели очаровательны, как парадоксы, а что до их портретов, то при всех обвинениях, обрушиваемых на них заурядностью, невозможно отрицать того присутствующего в них неповторимого и поразительного очарования, которое отличает лишь творения чистой фантазии. Но не могут удовлетворить даже импрессионисты, как они ни серьёзны и как ни значительны. Мне они нравятся.

Their white keynote, with its variations in lilac, was an era in colour. Though the moment does not make the man, the moment certainly makes the Impressionist, and for the moment in art, and the 'moment's monument,' as Rossetti phrased it, what may not be said?

Основной для них белый тон с многообразными сиреневыми оттенками составил в искусстве цветовой гаммы целую эпоху. Мгновение не создаёт личность, но импрессиониста оно создаёт, а как бесконечно много можно сказать о мгновении, запечатлённом в искусстве, этом, по слову Россетти, «памятнике мгновению».

They are suggestive also. If they have not opened the eyes of the blind, they have at least given great encouragement to the short-sighted, and while their leaders may have all the inexperience of old age, their young men are far too wise to be ever sensible.

И кроме того, они пробуждают ассоциации. Прозреть слепых они не заставили, но хотя бы заметно выправили зрение близоруких, и если их вождей в полной мере отличает подлинное незнание жизни, свойственное прежнему времени, то молодые уже слишком умны, чтобы впадать в какую бы то ни было чувствительность.

Yet they will insist on treating painting as if it were a mode of autobiography invented for the use of the illiterate, and are always prating to us on their coarse gritty canvases of their unnecessary selves and their unnecessary opinions, and spoiling by a vulgar over-emphasis that fine contempt of nature which is the best and only modest thing about them.

Но при всём том и они упрямо видят в живописи что-то вроде автобиографии, написанной для безграмотных, и на своих грубых, намалеванных холстах вечно стараются поведать о собственных, никому не нужных характерах и мнениях, такого толка вульгарными акцентами портя искушённое презрение к природе, которое в них составляет особенность самую замечательную и оказывается единственным проявлением их скромности.

One tires, at the end, of the work of individuals whose individuality is always noisy, and generally unintereцsting. There is far more to be said in favour of that newer school at Paris, the Archaicistes, as they call themselves, who, refusing to leave the artist entirely at the mercy of the weather, do not find the ideal of art in mere atmospheric effect, but seek rather for the imaginative beauty of design and the loveliness of fair colour, and rejecting the tedious realism of those who merely paint what they see, try to see something worth seeing, and to see it not merely with actual and physical vision, but with that nobler vision of the soul which is as far wider in spiritual scope as it is far more splendid in artistic purpose.

В конце концов устаёшь от творений индивидов, чья индивидуальность так навязчива и, как правило, неинтересна. В пользу новой парижской школы, чьи приверженцы называют себя архаистами, можно сказать немного больше, ибо она не желает, чтобы художник полностью зависел от капризов погоды, ищет идеал искусства не просто в атмосферных эффектах, а скорее в рождаемых воображением красоте композиции и яркости цветовой гаммы и, не довольствуясь плоским реализмом изображающих то, что они перед собой видят, пытается найти нечто достойное видения – не одного лишь физического, непосредственного видения, но прежде всего возвышенного видения души, несопоставимо более широкого по духовному охвату, как и несопоставимо более значительного по художественной задаче.

They, at any rate, work under those decorative conditions that each art requires for its perfection, and have sufficient aesthetic instinct to regret those sordid and stupid limitations of absolute modernity of form which have proved the ruin of so many of the Impressionists.

Во всяком случае, эти живописцы соблюдают требования декоративности, необходимой каждому взыскующему совершенства искусству, и у них достаёт художественного чутья, чтобы не ставить перед собой глупой, ничтожной цели добиться абсолютной новизны формы, к чему стремились, губя своё творчество, многие импрессионисты.

Still, the art that is frankly decorative is the art to live with. It is, of all our visible arts, the one art that creates in us both mood and temperament. Mere colour, unspoiled by meaning, and unallied with definite form, can speak to the soul in a thousand different ways. The harmony that resides in the delicate proportions of lines and masses becomes mirrored in the mind. The repetitions of pattern give us rest.

Откровенно декоративное искусство в итоге и предстаёт тем, которое необходимо для жизни. Из всех зрительных искусств оно одно способно и пробудить настроение, и помочь формированию Нужного душевного склада. Чистый цвет, не испорченный смыслом и не подкреплённый избранной формой, подсказывает душе тысячи вещей. Гармония, таящаяся в тонком соотношении линий и цветовых блоков, находит в нашем сознании зеркальное отражение. Повторяемость узора дарует нам чувство успокоения.

The marvels of design stir the imagination. In the mere loveliness of the materials employed there are latent elements of culture. Nor is this all. By its deliberate rejection of Nature as the ideal of beauty, as well as of the imitative method of the ordinary painter, decorative art not merely prepares the soul for the reception of true imaginative work, but develops in it that sense of form which is the basis of creative no less than of critical achievement.

Изобретательность композиции будоражит воображение. В самой привлекательности для нас использованного художником материала таятся ростки культуры. И это ещё не всё. Сознательно отказываясь видеть в Природе идеал красоты, как и отвергая подражание Природе, которым вдохновляется заурядный художник, декоративное искусство подготавливает к восприятию произведений, созданных полётом воображения, и, помимо этого, помогает развиваться чувству формы, являющемуся фундаментом и для творчества, и для критики.

Роль аудио- и видеовосприятий в произведениях искусства

 

Since the introduction of printing, and the fatal development of the habit of reading amongst the middle and lower classes of this country, there has been a tendency in literature to appeal more and more to the eye, and less and less to the ear which is really the sense which, from the standpoint of pure art, it should seek to please, and by whose canons of pleasure it should abide always.

С тех пор как появилось книгопечатание и фатальным образом развилось пристрастие [замечание к переводчику: всё же «фатальное развитие пристрастия», а не «фатальное пристрастие», в самом пристрастии ничего фатального нет] к чтению у наших средних и низших сословий, литература все больше и больше старалась подчиниться потребностям зрения, а потребностям слуха всё меньше и меньше, хотя, если уж говорить о действительном искусстве, наслаждение оно должно было доставлять именно слуху и всегда руководствоваться его потребностями.

Even the work of Mr. Pater, who is, on the whole, the most perfect master of English prose now creating amongst us, is often far more like a piece of mosaic than a passage in music, and seems, here and there, to lack the true rhythmical life of words and the fine freedom and richness of effect that such rhythmical life produces. We, in fact, have made writing a definite mode of composition, and have treated it as a form of elaborate design.

Даже сочинения Патера, в общем-то самого совершенного из ныне живущих мастеров английской прозы, часто напоминают кусок мозаики куда больше, чем музыкальный пассаж, то и дело лишаясь истинной и живой ритмики слова, а с нею и той свободы, того богатства воздействий, которые она создаёт. Мы и впрямь превратили литературу в известного рода композицию и относимся к ней как к форме, обладающей некоторыми неочевидными законами.

The Greeks, upon the other hand, regarded writing simply as a method of chronicling. Their test was always the spoken word in its musical and metrical relations. The voice was the medium, and the ear the critic.

Греки же рассматривали литературу просто как способ запечатлеть события. Для них точкой отсчёта всегда было произносимое слово с его музыкой и ритмикой. Средством выражения был голос, а критиком – слух.

I have sometimes thought that the story of Homer's blindness might be really an artistic myth, created in critical days, and serving to remind us, not merely that the great poet is always a seer, seeing less with the eyes of the body than he does with the eyes of the soul, but that he is a true singer also, building his song out of music, repeating each line over and over again to himself till he has caught the secret of its melody, chaunting in darkness the words that are winged with light.

Мне иногда кажется, что слепота Гомера на самом деле – художественный миф, созданный во времена истинной критики для того, чтобы напоминать нам не о том лишь, что великий поэт – это всегда провидец, постигающий мир не физическим, а духовным зрением, а ещё и о том, что он настоящий певец, чья песня рождается из музыки, когда, вновь и вновь про себя повторяя каждую свою строку, он схватывает тайну её мелодии и во тьме находит слова, окружённые светом.

Certainly, whether this be so or not, it was to his blindness, as an occasion, if not as a cause, that England's great poet owed much of the majestic movement and sonorous splendour of his later verse. When Milton could no longer write he began to sing. Who would match the measures of Comus with the measures of Samson Agonistes, or of Paradise Lost or Regained?

Так или иначе, но ведь и великий английский поэт главным образом слепоте – как счастливому случаю или как важнейшей причине – обязан торжественностью движения и роскошеством звучания поздних своих стихов. Когда незрячий Мильтон не смог больше писать, он принялся петь. И кто сравнит ритмы «Комуса» с ритмами «Самсона-Борца» или «Потерянного и Обретённого Рая»!

When Milton became blind he composed, as every one should compose, with the voice purely, and so the pipe or reed of earlier days became that mighty many-stopped organ whose rich reverberant music has all the stateliness of Homeric verse, if it seeks not to have its swiftness, and is the one imperishable inheritance of English literature sweeping through all the ages, because above them, and abiding with us ever, being immortal in its form. Yes: writing has done much harm to writers. We must return to the voice. That must be our test, and perhaps then we shall be able to appreciate some of the subtleties of Greek art-criticism.

Ослепнув, Мильтон, как и всякий, кто оказался бы на его месте, создавал стихи исключительно на слух, и поэтому в них зазвучала уже не волынка, не свирель, а могучий многоярусный орган, чьи перекликающиеся звуки полны гомеровской величавости, хотя наш поэт и не добивался живой естественности Гомера, – и мильтоновская поэзия осталась в английской литературе единственным, что не подвластно времени, ибо она выше времени, она с нами навеки, она бессмертна самой своей формой. Да, как много потеряли писатели, оттого что принялись писать. Нужно, чтобы они вновь начали говорить. Это должно стать нашей задачей, и тогда, возможно, мы сумеем хоть отчасти оценить проникновенность художественной критики греков.

...

 

Words have not merely music as sweet as that of viol and lute, colour as rich and vivid as any that makes lovely for us the canvas of the Venetian or the Spaniard, and plastic form no less sure and certain than that which reveals itself in marble or in bronze, but thought and passion and spirituality are theirs also, are theirs indeed alone.

Потому что слово обладает музыкой столь же пленительной, как та, что возникает при игре на скрипке или на лютне, и красками столь же живыми и богатыми, как те, что предстают перед нами на полотне венецианской или испанской работы, и пластикой, не менее завершённой и выверенной, как та, какой мы любуемся, разглядывая работу в мраморе или бронзе, но ещё оно обладает мыслью, и страстью, и духовностью, которые принадлежат ему, и только ему.

Изобразительные искусства и литература

 

The statue is concentrated to one moment of perfection. The image stained upon the canvas possesses no spiritual element of growth or change. If they know nothing of death, it is because they know little of life, for the secrets of life and death belong to those, and those only, whom the sequence of time affects, and who possess not merely the present but the future, and can rise or fall from a past of glory or of shame. Movement, that problem of the visible arts, can be truly realised by Literature alone. It is Literature that shows us the body in its swiftness and the soul in its unrest.

Скульптора влечёт к концентрированности, чтобы достичь мига совершенства. Образ, схваченный живописцем, лишён начал духовного роста и перемены. Если этим образам неведома смерть, то оттого лишь, что им слишком мало ведома жизнь, ибо тайны жизни и смерти доступны тем, и только тем, кто подвластен движению времени и располагает не одним настоящим, но и будущим, и способен встать над прошлым, обретая величие, так же как низринуться в прошлое, в котором невзгоды и горе. Движение, эта главная проблема для зрительных искусств, в сущности, может быть передано одной Литературой. Она одна показывает нам тело в его стремительности и душу в её беспокойстве.

...

 

the domain of the painter is, as I suggested before, widely different from that of the poet.

у живописца совсем другая область, чем у поэта.

To the latter belongs life in its full and absolute entirety; not merely the beauty that men look at, but the beauty that men listen to also; not merely the momentary grace of form or the transient gladness of colour, but the whole sphere of feeling, the perfect cycle of thought.

Последнему жизнь принадлежит во всей своей абсолютной полноте и целостности, ему доступна и та красота, которую человек видит, и та, что открывается его слуху; не только на мгновение явившееся изящество формы или промелькнувшая радостная гармония цвета подвластны ему, но и вся гамма чувств, весь законченный в себе цикл мысли.

The painter is so far limited that it is only through the mask of the body that he can show us the mystery of the soul; only through conventional images that he can handle ideas; only through its physical equivalents that he can deal with psychology. And how inadequately does he do it then, asking us to accept the torn turban of the Moor for the noble rage of Othello, or a dotard in a storm for the wild madness of Lear!

Живописец же ограничен настолько, что лишь через то или иное положение лица и тела способен передать тайну души, лишь через условные образы передать идеи, лишь в физических соответствиях показать психологию. И до чего же прямолинейно он вынужден действовать, убеждая нас, будто разорвавшаяся чалма мавра говорит о благородной ярости Отелло, а развевающиеся на штормовом ветру патлы какого-то старого шута знаменуют исступлённое безумие Лира!

Yet it seems as if nothing could stop him. Most of our elderly English painters spend their wicked and wasted lives in poaching upon the domain of the poets, marring their motives by clumsy treatment, and striving to render, by visible form or colour, the marvel of what is invisible, the splendour of what is not seen. Their pictures are, as a natural consequence, insufferably tedious.

Но его, кажется, ничто не в силах удержать. Наши почтенные живописцы, как правило, всю свою никому не нужную жизнь паразитируют на ниве, вспаханной поэтами, пытаясь в зримых формах и красках донести чудо того, что незримо, высокое значение того, что нельзя увидеть воочию. Естественно, что их картины внушают бесконечную скуку.

They have degraded the invisible arts into the obvious arts, and the one thing not worth looking at is the obvious. I do not say that poet and painter may not treat of the same subject. They have always done so and will always do so. But while the poet can be pictorial or not, as he chooses, the painter must be pictorial always. For a painter is limited, not to what he sees in nature, but to what upon canvas may be seen.

Искусство невыразимого они низвели до уровня самоочевидности, а ведь как раз очевидное менее всего заслуживает созерцания. Не хочу сказать, будто у поэта и живописца не может быть одной и той же темы. Такие темы всегда были и всегда будут. Но если поэт может прибегать к зрительным образам, а может и избегать их, живописец всегда ими связан. Он ограничен не тем, что видит в природе, а тем, что должно быть видно на холсте.

And so, my dear Ernest, pictures of this kind will not really fascinate the critic. He will turn from them to such works as make him brood and dream and fancy, to works that possess the subtle quality of suggestion, and seem to tell one that even from them there is an escape into a wider world.

И потому, мой милый Эрнест, такого рода картины неспособны увлечь критика. Он обращается к произведениям, побуждающим его размышлять, воображать, грезить, к тем, которые обладают высоким свойством недоговорённости и как бы навевают мысль, что даже из их мира есть тропа в другой, более широкий мир.

Об ужасном как предмете литературы

 

People sometimes say that fiction is getting too morbid. As far as psychology is concerned, it has never been morbid enough. We have merely touched the surface of the soul, that is all. In one single ivory cell of the brain there are stored away things more marvellous and more terrible than even they have dreamed of, who, like the author of Le Rouge et le Noir, have sought to track the soul into its most secret places, and to make life confess its dearest sins.

Иногда слышишь, что литература становится уж слишком мрачной. В том, что относится к области психологии, она никогда не была достаточно мрачной. Мы здесь коснулись лишь самого верхнего слоя. В каждой белоснежной клеточке мозга хранится куда больше чудесного и ужасного, чем предполагали даже те, кто, подобно автору «Красного и чёрного», пытались застать душу в её самых интимных состояниях и вырвать у жизни самые заповедные ее тайны.

Still, there is a limit even to the number of untried backgrounds, and it is possible that a further development of the habit of introspection may prove fatal to that creative faculty to which it seeks to supply fresh material. I myself am inclined to think that creation is doomed. It springs from too primitive, too natural an impulse.

Впрочем, не вечно же удастся открывать никем прежде не описанные ландшафты и нравы, да и дальнейшее углубление интроспекции как бы не оказалось фатальным для творческой способности, которую с помощью такого способа хотят обогатить свежим материалом. Лично я склонен думать, что творчество ожидает печальная судьба. Побуждения, его вызывающие, слишком примитивны, слишком естественны.

Создания писателей живее реальных людей

 

When man acts he is a puppet. When he describes he is a poet. The whole secret lies in that.

Действуя, человек уподобляется марионетке. Описывая, он становится поэтом. В этом вся тайна.

...

 

Phantoms, are they? Heroes of mist and mountain? Shadows in a song? No: they are real. Action! What is action? It dies at the moment of its energy. It is a base concession to fact. The world is made by the singer for the dreamer.

Художественные образы – это всё фантомы? Бесплотные фигуры, исчезающие, словно туман в горах? Тени, что живут лишь в песне? О нет, это люди во плоти. А вы толкуете о деяниях. Да много ли они значат? Они исчезают, едва иссякнет энергия, которая для них потребна. Они лишь недостойная уступка прозе жизни. Мир создают певцы, и создают его для мечтателей.

О литературных персонажах

 

We saw that the essence of the drama is disinterested presentation, and that the characters must not be merely mouthpieces for splendid poetry but must be living subjects for terror and for pity

Мы поняли, что суть драмы – беспристрастная презентация, и что характеры должны быть не просто громкоговорителями для прекрасной поэзии, но живыми субъектами, которые могли бы ужасать или вызывать жалость

Настоящее можно понять, лишь совокупив его с прошедшим

 

For he to whom the present is the only thing that is present, knows nothing of the age in which he lives. To realise the nineteenth century, one must realise every century that has preceded it and that has contributed to its making. To know anything about oneself one must know all about others.

Тот, для кого настоящее – единственно наличествующее, ничего не понимает в той эпохе, в которой живёт. Чтобы понять девятнадцатый век, надо понять все века, предшествовавшие ему и внёсшие что-то в его облик. Чтобы хоть отчасти понять самого себя, надо понять всё о других.

There must be no mood with which one cannot sympathise, no dead mode of life that one cannot make alive. Is this impossible? I think not.

Не должно остаться такого душевного состояния, которое было бы бессильно пробудить в нас сочувствие, и ни одной отошедшей формы жизни, которую мы не могли бы вновь сделать живой. Разве это невозможно? Я считаю, что вполне.

...

 

It can lead us away from surroundings whose beauty is dimmed to us by the mist of familiarity, or whose ignoble ugliness and sordid claims are marring the perfection of our development.

Душа способна унести нас далеко от окружения, чья красота слишком привычна, чтобы открыться в полной мере, и чьё ужасное уродство, чьи отвратительные посягновения мешают совершенству наших порывов.

It can help us to leave the age in which we were born, and to pass into other ages, and find ourselves not exiled from their air. It can teach us how to escape from our experience, and to realise the experiences of those who are greater than we are.

Она помогает нам оставить век, в который мы родились, и перенестись в другие времена, где мы не чувствуем себя чужими. Она способна нас научить тому, как бежать от собственного нашего опыта, постигая опыт тех, кто более велик, чем мы.

Theocritus blows on his pipe, and we laugh with the lips of nymph and shepherd.

Играет на своей свирели Феокрит, и мы смеёмся, точно бы став нимфами и пастухами.

We can see the dawn through Shelley's eyes, and when we wander with Endymion the Moon grows amorous of our youth. Ours is the anguish of Atys, and ours the weak rage and noble sorrows of the Dane. Do you think that it is the imagination that enables us to live these countless lives? Yes: it is the imagination; and the imagination is the result of heredity. It is simply concentrated race-experience.

Нам принадлежит ужас гибнущего Атиса, и нам же – бессильная ярость и благородная печаль датчанина. Вам кажется, что это воображение позволяет нам прожить столько жизней? Да, конечно, воображение, а воображение – продукт наследования. Оно лишь сконцентрированный опыт человечества.

Концепция поэтического романа

 

For George Sand must be ranked among our poetic geniuses. She regarded the novel as still within the domain of poetry. Her heroes are not dead photographs; they are great possibilities. Modern novels are dissections; hers are dreams. ‘I make popular types,’ she writes, ‘such as I do no longer see, but such as they should and might be.’ For realism, in M. Zola’s acceptation of the word, she had no admiration. Art to her was a mirror that transfigured truths but did not represent realities. Hence she could not understand art without personality.

Жорж Санд следует отвести место среди гениев первого разряда поэтического склада. Она рассматривает роман принадлежащим области поэзии. Её герои не мёртвые фотографии: они полны возможностей. Современные романы – это вскрытия, её сны. «Я делаю своих героев популярными», – пишет она, – «не тем, что я воспроизвожу людей такими, каковы они есть, а такими, какими они могут и должны быть». Реализму, в том смысле, как это понимал Золя, она на йоту не сочувствовала. Для неё искусство было зеркалом, которое трансформирует действительность, а не передаёт её со всей точностью. Поэтому она не могла понять искусства без индивидуальности.

О самоограничении в искусстве

 

poetry may be said to need far more self-restraint than prose. Its conditions are more exquisite. It produces its effects by more subtle means. It must not be allowed to degenerate into mere rhetoric or mere eloquence. It is, in one sense, the most self-conscious of all the arts, as it is never a means to an end but always an end in itself

поэзия, можно сказать, нуждается в большем самоограничении, чем проза. Её сфера более изысканна. Она производит эффект более тонкими средствами. Она не должна дебилизироваться до пошлой риторики или пустого красноречия. Она в некотором смысле самое рефлективное из всех искусств, ибо она никогда не средство для достижения какой-либо цели, но цель в себе

 

 

 



 

[1] «Соприкосновение с природой ...» – ссылка на цитату «Соприкосновение с природой роднит мир» из пьесы «Троилус и Крессида» Шекспира.

 

[2] «Поэт озёр» (Lake poet) – общепринятое название нескольких английских поэтов, включая Уордсворта, живших и писавших в «краю озёр» (Lake District) в Англии в начале 19-го века.

 

 

 


Купить доступ ко всем публикациям журнала «Новая Литература» за февраль 2015 года в полном объёме за 197 руб.:
Банковская карта: Яндекс.деньги: Другие способы:
Наличные, баланс мобильного, Webmoney, QIWI, PayPal, Western Union, Карта Сбербанка РФ, безналичный платёж
После оплаты кнопкой кликните по ссылке:
«Вернуться на сайт продавца»
После оплаты другими способами сообщите нам реквизиты платежа и адрес этой страницы по e-mail: newlit@newlit.ru
Вы получите каждое произведение февраля 2015 г. отдельным файлом в пяти вариантах: doc, fb2, pdf, rtf, txt.

 

Автор участвует в Программе получения гонораров
и получит половину от всех перечислений с этой страницы.

 


Оглавление

9. Писатель и общество. Инфраструктура литературы. Ангажированность писателя.
10. Писательские сферы. Литературные сферы.
11. Писательские сферы. Искусство и жизнь.

Канал 'Новая Литература' на telegram.org  Клуб 'Новая Литература' на facebook.com  Клуб 'Новая Литература' на linkedin.com  Клуб 'Новая Литература' на livejournal.com  Клуб 'Новая Литература' на my.mail.ru  Клуб 'Новая Литература' на odnoklassniki.ru  Клуб 'Новая Литература' на twitter.com  Клуб 'Новая Литература' на vk.com  Клуб 'Новая Литература' на vkrugudruzei.ru

Мы издаём большой литературный журнал
из уникальных отредактированных текстов
Люди покупают его и говорят нам спасибо
Авторы борются за право издаваться у нас
С нами они совершенствуют мастерство
получают гонорары и выпускают книги
Бизнес доверяет нам свою рекламу
Мы благодарим всех, кто помогает нам
делать Большую Русскую Литературу



Собираем деньги на оплату труда выпускающих редакторов: вычитка, корректура, редактирование, вёрстка, подбор иллюстрации и публикация очередного произведения состоится после того, как на это будет собрано 500 рублей.

Сейчас собираем на публикацию:

08.04: Ыман Тву. Клюв (рассказ)

 

Вы можете пожертвовать любую сумму множеством способов или сразу отправить журналу 500 руб.:

- с вашего яндекс-кошелька:


- с вашей банковской карты:


- с телефона Билайн, МТС, Tele2:




Купите свежий номер журнала
«Новая Литература»:

Номер журнала «Новая Литература» за июнь 2019 года

Купить все номера с 2015 года:
Литературно-художественный журнал "Новая Литература" - www.newlit.ru


 

 

При перепечатке ссылайтесь на newlit.ru. Copyright © 2001—2020 журнал «Новая Литература».
Авторам и заказчикам для написания, редактирования и рецензирования текстов: e-mail newlit@newlit.ru.
Меценатам, спонсорам, рекламодателям: ICQ: 64244880, тел.: +7 960 732 0000.
Реклама | Отзывы
Рейтинг@Mail.ru
Поддержите «Новую Литературу»!