HTM
Номер журнала «Новая Литература» за июнь 2019 г.

Цитаты и классики

Оскар Уайльд как критик. Психология писательства.

Обсудить

Цитаты из произведений

На чтение русскоязычной части потребуется 2 часа 15 минут | Скачать: doc, fb2, rtf, txt, pdf

 

Купить в журнале за февраль 2015 (doc, pdf):
Номер журнала «Новая Литература» за февраль 2015 года

 

Опубликовано редактором: Андрей Ларин, 4.03.2015
Оглавление

10. Писательские сферы. Литературные сферы.
11. Писательские сферы. Искусство и жизнь.
12. Писательские сферы. Жанры литературы.

Писательские сферы. Искусство и жизнь.


 

 

 

Жизнь и искусство

 

Life holds the mirror up to Art, and either reproduces some strange type imagined by painter or sculptor, or realizes in fact what has been dreamed in fiction. Scientifically speaking, the basis of life– the energy of life, as Aristotle would call it–is simply the desire for expression, and Art is always presenting various forms through which this expression can be attained. Life seizes on them and uses them, even if they be to her own hurt. Young men have committed suicide because Rolla did so, have died by their own hand because by his own hand Werther died. Think of what we owe to the imitation of Christ, of what we owe to the imitation of Caesar.

Жизнь держит зеркало перед Искусством и воспроизводит игру воображения художника, скульптора или писателя. Выражаясь научным языком, основа жизни – Аристотель назвал бы её энергией жизни – это всего лишь стремление к самовыражению, а Искусство постоянно преподносит новые формы для его достижения. Жизнь за них хватается и немедленно использует, пусть даже иногда себе во вред. Юноши совершают самоубийства потому, что так поступил Ролла[3]; они обрывают свою жизнь оттого, что это сделал Вертер[4]. Подумай только, чем мы обязаны подражанию Христу, и чем – подражанию Цезарю.

...

Вивиан: Я готов доказать всё что угодно.

CYRIL. Nature follows the landscape painter then, and takes her effects from him ?

Сирил: Природа подражает пейзажисту и заимствует у него свои проявления, так?

VIVIAN. Certainly. Where, if not from the Impressionists, do we get those wonderful brown fogs that come creeping down our streets, blurring the gaslamps and changing the houses into monstrous shadows ? To whom, if not to them and their master, do we owe the lovely silver mists that brood over our river, and turn to faint forms of fading grace curved bridge and swaying barge ?

Вивиан: Несомненно. Откуда, как не от импрессионистов, у нас взялись эти чудесные коричневатые туманы, что ползут по улицам, размывают газовые фонари и превращают здания в зловещие тени? Кому, как не им и их великому мастеру, мы обязаны этими восхитительными посеребрёнными туманами, что клубятся над реками и превращают в ускользающее божественное видение изогнутый мост или покачивающуюся баржу?

The extraordinary change that has taken place in the climate of London during the last ten years is entirely due to this particular school of Art. You smile. Consider the matter from a scientific or a metaphysical point of view, and you will find that I am Aght. For what is Nature? Nature is no great mother who has borne us. She is our creation. It is in our brain that she quickens to life. Things are because we see them, and what we see, and how we see it, depends on the Arts that have influenced us.

Лондонский климат претерпел удивительные изменения за последние десять лет исключительно по милости известной художественной школы. Тебе смешно. Посмотри на вещи с научной или метафизической точки зрения, и ты поймёшь, что я прав. Что есть Природа? Она не праматерь, породившая нас, а наше творение, произрастающее в наших собственных мозгах. Вещи существуют постольку, поскольку мы их видим, а что и как мы видим, зависит от повлиявших на нас Искусств.

To look at a thing is very different from seeing a thing. One does not see anything until one sees its beauty. Then, and then only, does it come into existence. At present, people see fogs, not because there are fogs, but because poets and painters have taught them the mysterious loveliness of such effects. There may have been fogs for centuries in London. I dare say there were. But no one saw them, and so we do not know anything about them. They did not exist till Art had invented them. Now, it must be admitted, fogs are carried to excess.

На нечто смотреть и это нечто видеть – абсолютно разные вещи. Нечто начинает существовать тогда и только тогда, когда нам становится видна его красота. Сейчас люди видят туманы, но не потому, что туманы существуют, а потому, что поэты и художники научили их загадочной прелести подобных явлений. В Лондоне, возможно, бывало туманно уже сотни лет. Осмелюсь утверждать, что так это и было. Но этого никто не видел, а потому нам ничего об этом не известно. Туманов не существовало, пока их не изобрело Искусство. В наши дни, надо признаться, туманы доводят до крайности.

They have become the mere mannerism of a clique, and the exaggerated realism of their method gives dull people bronchitis. Where the cultured catch an effect, the uncultured catch cold. And so, let us be humane, and invite Art to turn her wonderful eyes elsewhere. She has done so already, indeed. That white quivering sunlight that one sees now in France, with its strange blotches of mauve, and its restless violet shadows, is her latest fancy, and, on the whole, Nature reproduces it quite admirably.

Они превратились в маньеризм элиты, и от её утрированного реализма в искусстве у тупиц делается бронхит. Где образованный схватывает художественный эффект, необразованный схватывает простуду. Так будем же человечны и позволим Искусству на всё обращать свой чудный взор. Оно это уже делает и без нас. Этот белый дрожащий солнечный свет, какой нынче бывает во Франции, с такими странно размытыми красноватыми пятнами и беспокойно-фиолетовыми тенями, – из его последних причуд, и, в целом, Природа совсем недурно её воспроизводит.

...

 

Art never expresses anything but itself. This is the principle of my new a aesthetics; and it is this, more than that vital connection between form and substance, on which Mr. Pater dwells, that makes music the type of all the arts. Of course, nations and individuals, with that healthy, natural vanity which is the secret of existence, are always under the impression that it is of them that the Muses are talking, always trying to find in the calm dignity of imaginative art some mirror of their own turbid passions, always forgetting that the singer of Life is not Apollo, but Marsyas.

Искусство никогда не выражает ничего, кроме себя самого. Это принцип моей новой эстетики, и именно он, а не главная связь формы с содержанием, о которой так любит рассуждать г-н Патер[5], есть основа всех искусств. Конечно, люди и народы, с их здоровой природной суетностью, столь важной для всего сущего, неизменно полагают, что именно о них беседуют Музы, и вечно пытаются найти в спокойном достоинстве искусства какое-то там зеркало их собственных невнятных страстей, забывая при этом, что певец жизни – не Аполлон, а Марсий.

Remote from reality, and with her eyes turned away from the shadows of the cave, Art reveals her own perfection, and the wondering crowd that watches the opening of the marvellous, manypetalled rose fancies that it is its own history that is being told to it, its own spirit that is finding expression in a new form. But it is not so. The highest art rejects the burden of the human spirit, and gains more from a new medium or a fresh material than she does from any enthusiasm for art, or from any lofty passion, or from any great awakening of the human consciousness. She develops purely on her own lines. She is not symbolic of any age. It is the ages that are her symbols.

Вдалеке от мира, отвратив свой взор от теней пещеры, Искусство открывает своё совершенство, а почёсывающая затылки толпа, перед которой один за другим раскрываются лепестки этой изумительной розы, воображает, что это ей рассказывают её собственную историю, что её дух находит выражение в новой форме. Вовсе нет. Высшее искусство сбрасывает тяжесть человеческого духа и выигрывает куда больше от новой среды или свежего материала, чем от любого энтузиазма к искусству, высоких страстей или великих пробуждений человеческого сознания. Оно развивается совершенно независимо. И вовсе не искусство символизирует эпоху, а эпоха – искусство.

...

 

what the imitative arts really give us are merely the various styles of particular artists, or of certain schools of artists. Surely you don't imagine that the people of the Middle Ages bore any resemblance at all to the figures on mediaeval stained glass or in mediaeval stone and wood carving, or on mediaeval metalwork, or tapestries, or illuminated MSS. They were probabIy very ordinarylooking people, with nothing grotesque, or remarkable, or fantastic in their appearance.

имитирующие искусства преподносят нам всего лишь различные стили конкретных художников или школ. Тебе ведь не придёт в голову утверждать, что люди средневековья хоть сколько-нибудь походили на фигуры на средневековых витражах, каменных изваяниях, резьбе по дереву, коврах, на фигуры из металла или подсвеченные изображения. Они были, скорее всего, обыкновенными людьми, в которых не было ничего гротескного, замечательного или фантастического.

The Middle Ages, as we know them in art, are simply a definite form of style, and there is no reason at all why an artist with this style should not be produced in the nineteenth century. No great artist ever sees things as they really are. If he did, he would cease to be an artist. Take an example from our own day. I know that you are fond of Japanese things. Now, do you really imagine that the Japanese people, as they are presented to us in art, have any existence ? If you do, you have never understood Japanese art at all. The Japanese people are the deliberate selfconscious creation of certain individual artists.

Средние века, в том виде, в котором мы знаем их по искусству, – всего лишь определённый тип стиля, и я не вижу, почему бы художнику с таким стилем не появиться в девятнадцатом веке. Великий художник никогда не видит вещи такими, какие они есть на самом деле. А если бы увидел, то перестал бы быть художником. Возьмём современный пример. Насколько я знаю, тебе нравится всё японское. Неужели ты действительно думаешь, что японцы, в том виде, в котором их изображают в искусстве, вообще существуют? Если так, то ты ничего не смыслишь в японском искусстве. Японцы были намеренно и осознанно созданы конкретными художниками.

If you set a picture by Hokusai, or Hokkei, or any of the great native painters, beside a real Japanese gentleman or lady, you will see that there is not the slightest resemblance between them. The actual people who live in Japan are not unlike the general run of English people; that is to say, they are extremely commonplace, and have nothing curious or extraordinary about them. In fact the whole of Japan is a pure invention. There is no such country, there are no such people. One of our most charming painters went recently to the Land of the Chrysanthemum in the foolish hope of seeing the Japanese. All he saw, all he had the chance of painting, were a few lanterns and some fans.

Если поставить картину Хокусая, или Хоккея, или любого другого из тамошних великих художников рядом с настоящим японцем или японкой, то немедленно бросится в глаза отсутствие между ними даже малейшего сходства. Настоящие жители Японии не так уж не похожи на типичных англичан, а именно, они исключительно банальны, и в них нет ничего странного или из ряда вон выходящего. По сути своей, Япония – чистая выдумка. Ни такой страны, ни такого народа нет. Один из наших самых очаровательных художников недавно отправился в страну хризантем в дурацкой надежде увидеть японцев. Всё, что ему удалось увидеть и нарисовать – это пару фонарей и кучку вееров.

He was quite unable to discover the inhabitants, as his delightful exhibition at Messrs. Dowdeswell's Gallery showed only too well. He did not know that the Japanese people are, as I have said, simply a mode of style, an exquisite fancy of art. And so, if you desire to see a Japanese effect, you will not behave like a tourist and go to Tokio.

Он оказался совершенно не в состоянии обнаружить обитателей, что абсолютно ясно из его чудесной выставки в галерее Доуэсделла. Он не знал, что японцы, как я уже говорил, – это просто разновидность стиля, изысканная причуда искусства. И если тебе захочется увидеть что-нибудь японское, то не следует уподобляться туристу и отправляться в Токио.

On the contrary, you will stay at home, and steep yourself in the work of certain Japanese artists, and then, when you have absorbed the spirit of their style, and caught their imaginative manner of vision, you will go some afternoon and sit in the Park or stroll down Piccadilly, and if you cannot see an absolutely Japanese effect there, you will not see it anywhere. Or, to return again to the past, take as another instance the ancient Greeks.

Напротив, следует остаться дома и погрузиться в работы определенных японских художников, впитать их дух и стиль, уловить их способ видения мира, после чего отправиться в Парк или на Пикадилли, и если там ты не увидишь что-нибудь совершенно японское, то ты его не увидишь нигде. Или же, в качестве примера из прошлого, возьмём древних греков.

Искусство и жизнь

 

life cheats us with shadows, like a puppet– master. We ask it for pleasure. It gives it to us, with bitterness and disappointment in its train. We come across some noble grief that we think will lend the purple dignity of tragedy to our days, but it passes away from us, and things less noble take its place, and on some grey windy dawn, or odorous eve of silence and of silver, we find ourselves looking with callous wonder, or dull heart of stone, at the tress of gold-flecked hair that we had once so wildly worshipped and so madly kissed.

жизнь нас только обманывает иллюзиями, как кукольник, дёргающий марионеток за верёвочку. Мы взываем к ней о наслаждении. И она нам его дарит, а за ним по пятам идут горечь и разочарование. Высокое горе обрушивается на нас, и мы думаем, что наши дни окрасятся в багровые цвета истинной трагедии, но она от нас ускользает, и на её место является нечто куда менее достойное, и как-нибудь холодным ветреным утром, на том пороге, за которым ждёт нас тяжёлый воздух старости, её седины и её безмолвие, мы вдруг заметим, как с каменным, бестрепетным сердцем, с чувством холодного любопытства рассматриваем прядь золотистых волнующихся волос, когда-то до безумия боготворимых и осыпаемых страстными поцелуями.

– Life then is a failure?

Так что же, жизнь – это всегда неудача?

– From the artistic point of view, certainly. And the chief thing that makes life a failure from this artistic point of view is the thing that lends to life its sordid security, the fact that one can never repeat exactly the same emotion. How different it is in the world of Art! On a shelf of the bookcase behind you stands the Divine Comedy, and I know that, if I open it at a certain place, I shall be filled with a fierce hatred of some one who has never wronged me, or stirred by a great love for some one whom I shall never see. There is no mood or passion that Art cannot give us, and those of us who have discovered her secret can settle beforehand what our experiences are going to be.

На взгляд художника – несомненно. И главное, что на этот взгляд делает её неудачей как раз то, что придаёт жизни её отвратительное спокойствие, самый факт, что пережитое невозможно испытать ещё раз в точности так же. Насколько всё по-иному в мире Искусства! На полке прямо за вами стоит «Божественная комедия», и я знаю, что, вновь её раскрыв на известном мне месте, я ещё раз почувствую испепеляющую ненависть к лицу, не причинившему лично мне никакого вреда, или буду растроган безмерной любовью к той, кого никогда не увижу. Нет такой страсти и такого чувства, которыми не было бы способно одарить нас Искусство, и тот, кто проник в его тайну, может наперёд узнать, какой его ждёт жизненный опыт.

We can choose our day and select our hour. We can say to ourselves, 'To– morrow, at dawn, we shall walk with grave Virgil through the valley of the shadow of death,'.

Мы можем теперь выбирать свой день и час. Можем сказать себе: «Завтра на рассвете отправляемся со стариком Вергилием в долину теней».

...

...

Yes, we can put the earth back six hundred courses and make ourselves one with the great Florentine, kneel at the same altar with him, and share his rapture and his scorn. And if we grow tired of an antique time, and desire to realise our own age in all its weariness and sin, are there not books that can make us live more in one single hour than life can make us live in a score of shameful years?

Да, мы способны перенестись на шесть столетий назад и идти рядом с великим флорентийцем, склоняясь перед тем же алтарём, что и он, деля его восторг и его презрение. А если нам прискучит старина и захочется постичь собственный наш век во всей его тщете и низменности, разве нет таких книг, которые за один час позволят пережить больше, чем обычная жизнь за десяток бесцветных лет?

...

 

There is no passion that we cannot feel, no pleasure that we may not gratify, and we can choose the time of our initiation and the time of our freedom also. Life! Life! Don't let us go to life for our fulfilment or our experience. It is a thing narrowed by circumstances, incoherent in its utterance, and without that fine correspondence of form and spirit which is the only thing that can satisfy the artistic and critical temperament. It makes us pay too high a price for its wares, and we purchase the meanest of its secrets at a cost that is monstrous and infinite.

Нет такой страсти, которой мы не могли бы испытать, и мы свободны сами выбирать для этого время. Жизнь! Ах, жизнь! Не надо к ней обращаться за тем, чтобы почерпнуть опыт и осуществить заложенное в нас. Она ведь неизменно обуздана обстоятельствами, и смысл её невнятен, и нет в ней того тонкого соответствия формы и духа, которого одного жаждет натура художника, натура критика. За всё, что она создаёт, мы должны платить слишком дорого, и даже самую мерзкую её тайну мы покупаем ценой чудовищной и безмерной.

...

 

For everything. Because Art does not hurt us. The tears that we shed at a play are a type of the exquisite sterile emotions that it is the function of Art to awaken. We weep, but we are not wounded. We grieve, but our grief is not bitter. In the actual life of man, sorrow, as Spinoza says somewhere, is a passage to a lesser perfection. But the sorrow with which Art fills us both purifies and initiates.

Во всём. Потому что Искусство не ранит нас. В театре мы проливаем слёзы – это нашли выход неощутимые, бесплодные переживания, которые и должно пробудить Искусство. Мы плачем, но не от настоящей боли. Мы охвачены скорбью, но в ней нет горечи. В реальной жизни скорбь, как заметил где-то Спиноза, мостит собою путь к совершенству в его первичном, недостаточном виде. Та же скорбь, которой мы одарены Искусством, и очищает, и возвышает.

It is through Art, and through Art only, that we can realise our perfection; through Art, and through Art only, that we can shield ourselves from the sordid perils of actual existence. This results not merely from the fact that nothing that one can imagine is worth doing, and that one can imagine everything, but from the subtle law that emotional forces, like the forces of the physical sphere, are limited in extent and energy.

Через Искусство, и только через Искусство, способны мы постичь, в чём наше совершенство; через Искусство, и только через Искусство, способны защититься от низменных опасностей, которыми полно действительное существование. Это так не потому лишь, что из всего доступного нашей фантазии ничто не заслуживает осуществления, но и потому, что душевные силы, как и силы физические, неким высшим законом ограничены и в протяженности своей, и в действенности.

One can feel so much, and no more. And how can it matter with what pleasure life tries to tempt one, or with what pain it seeks to maim and mar one's soul, if in the spectacle of the lives of those who have never existed one has found the true secret of joy, and wept away one's tears over their deaths who, like Cordelia and the daughter of Brabantio, can never die?

Можно изведать определённую сумму переживаний, и не больше. И много ли значат радости, которыми нас пытается соблазнить жизнь, как и напасти, которыми она хотела бы растлить и искалечить наш дух, если у нас перед глазами те, кто никогда не существовал, но в ком мы нашли истинную тайну счастья, и если мы уже выплакали все наши слёзы, когда видели смерть тех, кто, как Корделия или дочь Брабанцио, никогда не умрёт?

Искусство и практическая жизнь

 

With us, Thought is degraded by its constant association with practice. Who that moves in the stress and turmoil of actual existence, noisy politician, or brawling social reformer, or poor narrow-minded priest blinded by the sufferings of that unimportant section of the community among whom he has cast his lot, can seriously claim to be able to form a disinterested intellectual judgment about any one thing?

Мы без конца унижаем Мысль, то и дело соотнося её с практикой. Кто из погружённых в суету реальной жизни всерьёз мог бы притязать на то, что наделён способностью объективного интеллектуального суждения о чём угодно, – кричащий на всех перекрёстках политик, занудный социальный реформатор, узколобый священнослужитель, только и думающий что о бедствиях не представляющей интереса части общества, с которой он связал свою жизнь?

Each of the professions means a prejudice. The necessity for a career forces every one to take sides. We live in the age of the overworked, and the under– educated; the age in which people are so industrious that they become absolutely stupid. And, harsh though it may sound, I cannot help saying that such people deserve their doom. The sure way of knowing nothing about life is to try to make oneself useful.

Профессии всегда сопутствует пристрастность. Надо делать карьеру, и поэтому надо занимать какую-то позицию. Наш век – это время перегруженных работой и не получивших сносного образования, когда люди стали столь трудолюбивы, что сделались безмерно глупы. И, простите за резкость, я не могу не считать, что такую судьбу они заслужили. Самый надёжный способ ничего не уразуметь относительно жизни заключается в попытках стать полезным.

Окружающая жизнь как материал искусства

 

The public imagine that, because they are interested in their immediate surroundings, Art should be interested in them also, and should take them as her subjectmatter. But the mere fact that they are interested in these things makes them unsuitable subjects for Art. The only beautiful things, as somebody once said, are the things that do not concern us.

Публика возомнила, что, поскольку её интересует её непосредственное окружение, оно должно также представлять интерес для Искусства и сделаться предметом его произведений. Но уже самый тот факт, что окружение интересно публике, делает его неподходящим объектом для Искусства. Как кто-то однажды заметил, прекрасно только то, что нас не беспокоит.

As long as a thing is useful or necessary to us, or affects us in any way, either for pain or for pleasure, or appeals strongly to our sympathies, or is a vital part of the environment in which we live, it is outside the proper sphere of art. To art's subjectmatter we should be more or less indifferent. We should, at any rate, have no preferences, no prejudices, no partisan feeling of any kind. It is exactly because Hecuba is nothing to us that her sorrows are such an admirable motive for a tragedy.

Как только нечто становится полезным или необходимым, начинает доставлять нам боль или радость, вызывает наши симпатии или становится существенной частью нашего окружения, оно перестаёт быть адекватным в смысле Искусства. Предмет художественного произведения должен быть нам более или менее безразличным. По крайней мере, у нас не должно быть предпочтений, пристрастий и чувств солидарности любого толка. Именно потому, что Гекуба нам – ничто, её горе служит столь замечательным мотивом для трагедии[6].

...

 

Believe me, my dear Cyril, modernity of form and modernity of subjectmatter are entirely and absolutely wrong. We have mistaken the common livery of the age for the vesture of the Muses' and spend our days in the sordid streets and hideous suburbs of our vile cities when we should be out on the hillside with Apollo. Certainly we are a degraded race, and have sold our birthright for a mess of facts.

Уверяю тебя, что современность формы и темы в корне неверны. Мы принимаем расхожий кафтан наших дней за одеяние муз и тратим жизнь на гнусные улицы и отталкивающие пригороды наших мерзких городов, когда нам следует пребывать в роще с Аполлоном. Вне всякого сомнения, мы – опустившаяся раса, продавшая своё право первородства за похлебку из фактов.

Обработка искусством жизненного материала

 

Art begins with abstract decoration with purely imaginative and pleasurable work dealing with what is unreal and non existent. This is the first stage.

Искусство начинается с абстрактного украшения, приятной работы чистого воображения, оперирующего придуманным и несуществующим. Это – первая стадия.

Then Life becomes fascinated with this new wonder, and asks to be admitted into the charmed circle. Art takes life as part of her rough material, recreates it, and refashions it in fresh forms, is absolutely indifferent to fact, invents, imagines, dreams, and keeps between herself and reality the impenetrable barrier of beautiful style, of decorative or ideal treatment. The third stage is when Life gets the upper hand, and drives Art out into the wilderness. This is the true decadence, and it is from this that we are now suffering.

Затем Жизнь начинает занимать это новое чудо, и она просит, чтобы её пустили в круг. Искусство принимает жизнь как часть своего исходного материала, воссоздает её, придаёт ей свежие формы, оно игнорирует факты, изобретает, придумывает, мечтает и ограждает себя от реальности непроницаемой преградой из изящного слога, прикрас или идеализации. На третьей стадии Жизнь берёт бразды в свои руки, и Искусство отправляется в изгнание. Это и есть настоящий упадок, от которого мы сейчас страдаем.

«Take the case of the English drama. At first in the hands of the monks Dramatic Art was abstract, decorative, and mythological. Then she enlisted Life in her service, and using some of life's external forms, she created an entirely new race of beings, whose sorrows were more terrible than any sorrow man has ever felt, whose joys were keener than lover's joys, who had the rage of the Titans and the calm of the gods, who had monstrous and marvellous sins, monstrous and marvellous virtues.

Возьмём, к примеру, английскую драму. В руках монахов искусство драмы было абстрактным, прекрасным и мифологическим. Затем оно призвало Жизнь к себе на службу и, используя некоторые её внешние формы, создало существа совершенно новой породы, чьи горести были страшнее, чем любые людские горести, а радости – более бурными, чем радости возлюбленных, которая впадала в ярость титанов и пребывала в спокойствии богов, которая была великолепна и ужасна и в своих грехах, и в своих добродетелях.

To them she gave a language different from that of actual use, a language full of resonant music and sweet rhythm, made stately by solemn cadence, or made delicate by fanciful rhyme, jewelled with wonderful words, and enriched with lofty diction. She clothed her children in strange raiment and gave them masks, and at her bidding the antique world rose from its marble tomb. A new Caesar stalked through the streets of risen Rome, and with purple sail and fluteled oars another Cleopatra passed up the river to Antioch.

Оно дало им речь, отличную от простой настоящей речи, полную волнующей и приятной слуху музыки, речь церемонно благородную или изящную, с причудливой рифмой, украшенную чудесными словами и возвышенной риторикой. Своих детей оно облачило в странные одеяния и маски, и по его зову античный мир восстал из мраморных гробниц. Новый Цезарь шествовал по улицам воскресшего Рима, и под пурпурными парусами иная Клеопатра проплывала под звуки флейты вверх по реке к Антиоху.

Old myth and legend and dream took shape and substance. History was entirely rewritten, and there was hardly one of the dramatists who did not recognize that the object of Art is not simple truth but complex beauty. In this they were perfectly right. Art itself is really a form of exaggeration; and selection, which is the very spirit of art, is nothing more than an intensified mode of overemphasis.

Старые легенды и предания приобрели смысл и очертания. История была полностью переписана, и не было, наверное, ни одного драматурга, не признававшего, что предмет Искусства есть не тривиальная правда, а сложная красота. И в этом они были совершенно правы. Искусство по своей природе есть одна из форм преувеличения, и отбор, который есть душа искусства, – всего лишь ярко выраженный вариант проставления сильных акцентов.

«But Life soon shattered the perfection of the form. Even in Shakespeare we can see the beginning of the end. It shows itself by the gradual breaking up of the blankverse in the later plays, by the predominance given to prose, and by the overimportance assigned to characterisation.

Но жизнь вскоре разрушила совершенство формы. Уже даже у Шекспира видно начало конца. Оно проявляется в постепенном разрушении белого стиха в его поздних пьесах, в предпочтении, отдаваемом прозе, и чрезмерной роли, отводимой описанию психологии и поведения.

The passages in Shakespeare–and they are many–where the language is uncouth, vulgar, exaggerated, fantastic, obscene even, are entirely due to Life calling for an echo of her own voice, and rejecting the intervention of beautiful style, through which alone should Life be suffered to find expression.

Те места у Шекспира – а их предостаточно, – в которых его язык становится корявым, вульгарным, передёрнутым, странным и даже оскорбительным, всецело обязаны своим существованием желанию Жизни услышать своё собственное эхо и отрицанию изящного стиля, который есть единственный метод познания жизни, дающий способность её выразить.

Shakespeare is not by any means a flawless artist. He is too fond of going directly to life, and borrowing life's natural utterance. He forgets that when Art surrenders her imaginative medium she surrenders everything Goethe says, somewhere–In der Beschränkung zeigt sich erst der Meister, 'It is in working within limits that the master reveals himself,' and the limitation, the very condition for of any art is style.

Шекспир ни коим образом не безупречен. Его слишком сильно тянет к прямому заимствованию пассажей из жизни. Он забывает о том, что, предавая мир образов, Искусство предает всё. У Гёте где-то сказано: «In der Beschränkung zeigt sich erst der Meister» (в (само)огрничании-то и показывает себя мастер). Именно творя в определённых рамках, раскрывается мастер, а рамками и самым условием существования искусства является стиль.

However, we need not liege' any longer over Shakespeare's realism. The Tempest is the most perfect of palinodes.

Но я всё же предлагаю отвлечься от Шекспировского реализма. «Буря» – безупречнейшая из палинодий.

...

 

As the inevitable result of this substitution of an imitative for a creative medium, this surrender of an imaginative form, we have the modern English melodrama.

Неизбежным результатом этой подмены творения подражанием, этого отказа от образной формы является наша современная английская мелодрама.

The characters in these plays talk on the stage exactly as they would talk off it; they have neither aspirations nor aspirates; they are taken directly from life and reproduce its vulgarity down to the smallest detail; they present the gait, manner, costume, and accent of real people; they would pass unnoticed in a thirdclass railway carriage. And yet how wearisome the plays are ! They do not succeed in producing even that impression of reality at which they aim, and which is their only reason for existing. As a method, realism is a complete failure.

Герои этих пьес разговаривают на сцене точно так же, как и вне неё; у них нет ни декламации, ни вдохновенности; они взяты прямо из жизни и воспроизводят её во всей её пошлости до мельчайших подробностей. У них походка, манеры, одежда и выговор реальных людей; они не выделялись бы в вагоне 3-го класса. Но до чего же утомительны эти пьесы! Они не в состоянии создать даже ощущение той реальности, которая есть их образец и единственный резон их существования. Реализм, как метод, терпит полный провал.

«What is true about the drama and the novel is no less true about those arts that we call the decorative arts. The whole history of these arts in Europe is the record of the struggle between Orientalism, with its frank rejection of imitation, its love of artistic convention, its dislike to the actual representation of any object in Nature, and our own imitative spirit.

Сказанное о драме и романе точно так же применимо к так называемым декоративным искусствам. Вся история этих искусств в Европе – это история борьбы между ориентализмом, с его открытым отказом от подражания, его любовью к художественным условностям, его неприязнью к формальному изображению чего-либо реального и нашим собственным духом подражания.

A cultured Mahomedan once remarked to us, 'You Christian are so occupied in misinterpreting the fourth commandment that you have never thought of making an artistic application of the second.' He was perfectly right, and the whole truth of the matter is this: The proper school to learn art in is not Life but Art.»

Один образованный мусульманин как-то сказал нам: «Вы, христиане, настолько заняты ложным толкованием четвертой заповеди, что не в состоянии подумать о художественном применении второй»[7]. Он был абсолютно прав, и правда состоит в том, что искусству следует учиться не у жизни, а у искусства.

Facts are not merely finding a footingplace in history, but they are usurping the domain of Fancy, and have invaded the kingdom of Romance. Their chilling touch is over everything. They are vulgarising mankind.

Мало того, что факты выходят на главное место в истории, они ещё и узурпировали владения Причуды и вторглись в царство Романтики. Их леденящее дыхание вездесуще. Они опошляют человечество.

 

 

«Art finds her own perfection within, and not outside of, herself. She is not to be judged by any external standard of resemblance. She is a veil, rather than a mirror. She has flowers that no forests know of, birds that no woodland possesses. She makes and unmakes many worlds, and can draw the moon from heaven with a scarlet thread. Hers are the 'forms more real than living man,' and hers the great archetypes of which things that have existence are but unfinished copies.

«Совершенство Искусства заложено в нём самом, а не вовне. К нему нельзя применять внешнее мерило сходства. Искусство – скорее покров, чем зеркало. Его цветы и птицы неведомы полям и лесам, оно создаёт и разрушает миры и может достать с неба луну пурпурной нитью. У него – «формы, что людей живей»[8], и оно есть великое собрание оригиналов, когда всё существующее – лишь недоделанные копии.

Nature has, in her eyes, no laws, no uniformity. She can work miracles at her will, and when she calls monsters from the deep they come. She can bid the almond tree blossom in winter, and send the snow upon the ripe cornfield. At her word the frost lays its silver finger on the burning mouth of June, and the winged lions creep out from the hollows of the Lydian hills. The dryads peer from the thicket as she passes by, and the brown fauns smile strangely at her when she comes near them. She has hawkfaced gods that worship her, and the centaurs gallop at her side.»

В его глазах Природа не обладает ни законом, ни постоянством. Оно может творить чудеса, когда ему вздумается, и по его зову чудища выползают из своих глубин. По его воле ореховые рощи зацветут зимой и снег покроет спелые кукурузные поля. По одному его слову мороз приложит свою серебряную ладонь к горящим устам июня, и крылатые львы выползут из пещер в лидийских холмах. Дриады подглядывают из-за кустов, когда оно проходит мимо, и темнокожие фавны загадочно улыбаются при его приближении. Его окружают боги с ястребиными головами и скачущие кентавры.»

 

 

And it has always been so. A great artist invents a type, and Life tries to copy it, to reproduce it in a popular form, like an enterprising publisher. Neither Holbein nor Vandyck found in England what they have given us. They brought their types with them, and Life, with her keen imitative faculty, set herself to supply the master with models. The Greeks, with their quick artistic instinct, understood this, and set in the bride's chamber the statue of Hermes or of Apollo, that she might bear children as lovely as the works of art that she looked at in her rapture or her pain.

И так было всегда. Великий художник создаёт тип, а Жизнь пытается скопировать его и воспроизвести его в популярной форме, как предприимчивый издатель. Ни Гольбейн, ни Вандейк не нашли то, что они нам дали, в Англии. Они сами произвели свои типажи, а Жизнь, с её ярко выраженной склонностью к подражанию, взялась предоставить мастеру натуру. Греки, с их художественным чутьём, хорошо это понимали и потому и ставили в опочивальне невесты статую Гермеса или Аполлона, чтобы её дети вышли такими же очаровательными, как те произведения искусства, на которые она глядела в страсти или в муке.

They knew that Life gains from Art not merely spirituality, depth of thought and feeling, soulturmoil or soulpeace, but that she can form herself on the very lines and colours of art and can reproduce the dignity of Pheidias as well as the grace of Praxiteles. Hence came their objection to realism. They disliked it on purely social grounds. They felt that it inevitably makes people ugly, and they were perfectly right. We try to improve the conditions of the race by means of good air, free sunlight, wholesome water, and hideous bare buildings for the better housing of the lower orders.

Они знали, что Жизнь берёт от искусства не только духовность, глубину мысли или чувства, душевные бури и душевный покой, но что она также может следовать его цвету и форме, воспроизводя достоинство Фидия и изящество Праксителя. Отсюда возникла их неприязнь к реализму. Он им не пришёлся по причинам чисто социального порядка. У них было чувство, что реализм уродует людей, и они были совершенно правы. Мы стараемся улучшить условия жизни нации путём чистого воздуха, солнечного света, качественной воды и отвратного вида коробок в качестве улучшенного жилья для низов.

Искусство и факты

 

The ancient historians gave us delightful fiction in the form of fact; the modern novelist presents us with dull facts under the guise of fiction.

Древние историки оставили нам замечательные художественные произведения, изложенные в форме фактов; современный же писатель преподносит нам сухие факты под видом художественных произведений.

Реализм в искусстве

 

There is such a thing as robbing a story of its reality by trying to make it too true, and The Black Arrow is so inartistic as not to contain a single anachronism to boast of.

Попытка сделать произведение слишком правдивым лишает его реалистичности. Допустим, «Чёрная стрела» Стивенсона является столь неартистичной, что там нет ни единого анахронизма, которым бы можно было похвалиться.

As for Mr. Rider Haggard, he feels bound to invent a personal reminiscence, and to put it into a footnote as a kind of cowardly corroboration.

Что же касается г-на Райдера Хаггарда, ему непременно требуется сослаться в трусливом примечании на личный опыт.

Mr. James Payn is an adept in the art of concealing what is not worth finding. He hunts down the obvious with the enthusiasm of a shortsighted detective.

Г-н Джеймс Пейн преуспел в искусстве сокрытия того, чего и искать не стоит. Он преследует очевидное с энтузиазмом недальновидного детектива.

...

 

M. Guy de Maupassant, with his keen mordant irony and his hard vivid style, strips life of the few poor rags that still cover her, and shows us foul sore and festering wound.

Г-н Ги де Мопассан, с его острой, кусающей иронией и жёстким, прямолинейным стилем, лишает жизнь тех жалких одежд, что ещё прикрывают её наготу, и являет нам омерзительные раны и гнойные язвы.

Искусство не должно напрямую заимствовать свой материал у жизни

 

The passages in Shakespeare–and they are many–where the language is uncouth, vulgar, exaggerated, fantastic, obscene even, are entirely due to Life calling for an echo of her own voice, and rejecting the intervention of beautiful style, through which alone should Life be suffered to find expression.

Есть места у Шекспира – а их предостаточно, – в которых его язык становится корявым, вульгарным, преувеличенным, странным и даже оскорбительным, идёт от реальности, стремящейся услышать на театре неискажённым эхо своих корявостей, а не облагороженную стилем интерпретацию. Ведь только интерпретация, а не имитация Жизни позволяет искусству выразить её суть.

Shakespeare is not by any means a flawless artist. He is too fond of going directly to life, and borrowing life's natural utterance. He forgets that when Art surrenders her imaginative medium she surrenders everything Goethe says, somewhere – «In der Beschränkung zeigt sich erst der Meister», 'It is in working within limits that the master reveals himself,' and the limitation, the very condition for of any art is style.

Шекспир ни коим образом не безупречен. Его слишком сильно тянет к прямому заимствованию пассажей из жизни. Он слишком часто воспроизводит звуки улицы. Он забывает о том, что, отлынивая от своей фантазийной почвы, искусство отлынивает от самого себя. У Гёте где-то сказано: «In der Beschränkung zeigt sich erst der Meister»[9]. Именно творя в определённых рамках раскрывается мастер, а рамками и самым условием существования искусства является стиль.

However, we need not liege' any longer over Shakespeare's realism. The Tempest is the most perfect of palinodes.

Но я не думаю, что нам нужно так уже цепляться за шекспировский реализм. Тем более, сам Шекспир в «Буре» напрочь отрёкся от своих реалистических достижений.

О персонажах художественной литературы: соотношение реальности и вымысла

 

The only real people are the people who never existed, and if a novelist is base enough to go to life for his personages he should at least pretend that they are creations, and not boast of them as copies. The justification of a character in a novel is not that other persons are what they are, but that the author is what he is. Otherwise the novel is not a work of art. As for M Paul Bourget, the master of the 'roman psychologique,' he commits the error of imagining that the men and women of modern life are capable of being infinitely analysed for an innumerable series of chapters.

Единственные настоящие люди – это те, кого никогда не было, и если писатель опускается до того, чтобы брать своих персонажей из жизни, то следует, по крайней мере, сделать вид, что они придуманы, а не хвастаться тем, что они списаны. Наличие персонажа в романе объясняется не тем, что люди такие, какие они есть, а тем, что автор такой, какой он есть. В противном случае, роман не есть произведение искусства. Что же касается г-на Поля Бурже[10], мастера roman psychologique, то он пребывает в том заблуждении, что современных мужчин и женщин можно бесконечно анализировать в несчётном числе глав.

In point of fact what is interesting about people in good society–and M. Bourget rarely moves out of the Faubourg St. Germain, except to come to London,–is the mask that each one of them wears, not the reality that lies behind the mask. It is a humiliating confession, but we are all of us made out of the same stuff.

Что по-настоящему интересно в уважаемых светских людях – а г-н Бурже редко выезжает из Сен-Жермена иначе, как для визитов в Лондон – это их маски, а не то, что действительно под ними находится. В этом унизительно признаваться, но все мы сделаны из одного теста.

In Falstaff there is something of Hamlet, in Hamlet there is not a little of Falstaff. The fat knight has his moods of melancholy, and the young prince his moments of coarse humour. Where we differ from each other is purely in accidentals: in dress, manner, tone of voice, religious opinions, personal appearance, tricks of habit, and the like. The more one analyses people, the more all reasons for analysis disappear. Sooner or later one comes to that dreadful universal thing called human nature.

В Фальстафе есть что-то от Гамлета, а в Гамлете – немало от Фальстафа. У толстяка-рыцаря случаются свои приступы меланхолии, а у юного принца – заходы грубого юмора. Нас отличают друг от друга чистые случайности: манера одеваться, держаться, тембр голоса, религиозные убеждения, внешность, мелкие привычки и тому подобное. Чем больше анализируешь людей, тем меньше остается причин для анализа. Рано или поздно упираешься в эту кошмарную первооснову, именуемую человеческой природой.

...

 

«All Balzac's characters,» said Baudelaire, «are gifted with the same ardour of life that animated himself. All his fictions are as deeply coloured as dreams. Each mind is a weapon loaded to the muzzle with will. The very scullions have genius.» A steady course of Balzac reduces our living friends to shadows, and our acquaintances to the shadows of shades. His characters have a kind of fervent fierycoloured existence. They dominate us, and defy scepticism.

«Все герои Бальзака, – писал Бодлер, – наделены той же бьющей через край жизненной силой, которой был движим он сам. Все его произведения насыщены красками, как сны. Сознание каждого героя заряжено волей до предела. Даже поварята, и те гениальны». Регулярное чтение Бальзака превращает наших друзей в тени, а наших знакомых – в тени теней. Его герои ведут горячечное существование с пламенным отблеском. Они овладевают нашим сознанием, попирая скептицизм.

One of the greatest tragedies of my life is the death of Lucien de Rubempré'. It is a grief from which I have never been able to completely rid myself. It haunts me in my moments of pleasure. I remember it when I laugh. But Balzac is no more a realist than Holbein was. He created life, he did not copy it. I admit; however, that he set far too high a value on modernity of form and that, consequently, there is no book of his that, as an artistic masterpiece, can rank with Salammb™ or Esmond, or The Cloister and the Hearth, or the Vicomte de Bragelonne.

Одна из величайших трагедий моей жизни – смерть Люсьена де Рюбампре. Это горе никогда не покидает меня до конца. Оно преследует меня в самые радостные моменты, и я помню о нём, смеясь. Но Бальзак – не более реалист, чем Гольбейн. Он создал жизнь, а не списал её. Тем не менее, я признаю, что он уделял слишком много внимания современной форме изложения, и потому ни одну из его книг нельзя, как литературный шедевр, поставить рядом с Эсмондом, [романами] «Саламбо», «Обитель и очаг»[11] или «Виконт де Бражелон».

...

 

The world has become sad because a puppet was once melancholy. The Nihilist, that strange martyr who has no faith, who goes to the stake without enthusiasm, and dies for what he does not believe in, is a purely literary product. He was invented by TourgЋnieff, and completed by Dostoieffski. Robespierre came out of the pages of Rousseau as surely as the People's Palace rose out debris of a novel. Literature always anticipates life. It does not copy it, but moulds it to its purpose. The nineteenth century, as we know it, is largely an invention of Balzac.

Мир впал в уныние, потому что у театральной куклы однажды сделался приступ меланхолии. Нигилист, этот странный мученик-безбожник, который без всякого энтузиазма идёт на костер и умирает за идеалы, в которые сам не верит, есть чисто литературный продукт. Его изобрёл Тургенев и завершил Достоевский. Робеспьер сошёл со страниц Руссо точно так же, как и Дворец народа вырос из литературных произведений. Литература всегда предвосхищает жизнь. Она не копирует её, а лепит, как потребуется. Девятнадцатый век, как мы его себе представляем, в существенной степени придуман Бальзаком.

Достоверность деталей в худпрозведении

 

It has been much praised for its archæology, but Mr. Godwin is something more than a mere antiquarian. He takes the facts of archæology, but he converts them into artistic and dramatic effects, and the historical accuracy that underlies the visible shapes of beauty that he presents to us, is not by any means the distinguishing quality of the complete work of art. This quality is the absolute unity and harmony of the entire presentation, the presence of one mind controlling the most minute details, and revealing itself only in that true perfection which hides personality.

Постановку «Елены в Трое» много хвалили за достоверность деталей древнегреческого быта, но мистер Годвин есть нечто большее, чем просто антиквар. Он берёт археологические факты и мастерит из них сценический эффект. Историческая аккуратность, которой подчеркиваются видимые формы представляемой нам красоты, отнюдь не является сама по себе художественным достоинством. Это достоинство производится абсолютной гармонией всей презентации, наличием рассудка, контролирующего каждую, вплоть до мельчайших, деталь, и обнаруживающую себя в той верности, за которой скрывается индивидуальность.

Фактографическая точность и жизненное правдоподобие

 

For, in plays of this kind, plays which deal with bygone times, there is always this peculiar charm, that they combine in one exquisite presentation the passions that are living with the picturesqueness that is dead. And when we have the modern spirit given to us in an antique form, the very remoteness of that form can be made a method of increased realism. This was Shakespeare's own attitude towards the ancient world, this is the attitude we in this century should adopt towards his plays, and with a feeling akin to this it seemed to me that these brilliant young Oxonians were working. If it was so, their aim is the right one. For while we look to the dramatist to give romance to realism, we ask of the actor to give realism to romance.

Ибо в пьесах этого разряда, которые имеют дело с быстротекущим временем, всегда есть особое обаяние, комбинирующее живое представление всегда живых страстей с живописностью навсегда ушедшей натуры. А уж когда современный дух преподаётся в старинной форме, сама отчуждённость этой формы даёт повод для проявления мощного реализма. Такова была позиция самого Шекспира по отношению к ушедшему миру. Таковой же должна быть и наша позиция по отношению к его пьесам. С нечто похожим чувством юные оксфордцы, на мой взгляд, и работают. Если это так, то их цели мой полный респект. Подобно тому, как мы требуем от писателя присыпать реализм романтизмом, мы требуем от актера уснастить романтизм реалистическими деталями.

Искусство есть не тривиальная правда, а сложная красота

 

«Take the case of the English drama. At first in the hands of the monks Dramatic Art was abstract, decorative, and mythological. Then she enlisted Life in her service, and using some of life's external forms, she created an entirely new race of beings, whose sorrows were more terrible than any sorrow man has ever felt, whose joys were keener than lover's joys, who had the rage of the Titans and the calm of the gods, who had monstrous and marvellous sins, monstrous and marvellous virtues.

Возьмём, к примеру, английскую драму. Поначалу в руках монахов это искусство было абстрактным, прекрасным и мифологическим. Затем оно призвало Жизнь к себе на службу и, используя некоторые её внешние формы, вывело существа совершенно новой породы, чьи горести были страшнее, чем любые людские горести, а радости – более бурными, чем радости возлюбленных. Эти существа впадали в ярость титанов и отличались пофигизмом богов. Они были чрезмерны, но великолепны и в своих грехах, и в своих добродетелях.

To them she gave a language different from that of actual use, a language full of resonant music and sweet rhythm, made stately by solemn cadence, or made delicate by fanciful rhyme, jewelled with wonderful words, and enriched with lofty diction. She clothed her children in strange raiment and gave them masks, and at her bidding the antique world rose from its marble tomb...

Драма дала им речь, непохожую на обыденный суржик. Эта речь переливалась через край волнующей и приятной для слуха музыкой. Речь торжественную или деликатную, смотря по тому, в каком ритме она велась, речь с причудливой рифмой, речь, где блестели жемчужины изысканных слов, речь, обогащенную возвышенной дикцией. Своих детей она одела в странные одеяния, напялила им на лица маски. Получалось так, будто из мраморных могилок восстал и обрушился на подмостки сцены античный мир...

Old myth and legend and dream took shape and substance. History was entirely rewritten, and there was hardly one of the dramatists who did not recognize that the object of Art is not simple truth but complex beauty. In this they were perfectly right. Art itself is really a form of exaggeration; and selection, which is the very spirit of art, is nothing more than an intensified mode of overemphasis.

Старые легенды и предания приобрели смысл и очертания. История была полностью переписана, и не было, наверное, ни одного драматурга, не признававшего, что предмет Искусства есть не тривиальная правда, а сложная красота. И в этом они были совершенно правы. Искусство по своей природе есть одна из форм преувеличения. Отбор, а не сование всего подряд в художественное произведение, – душа искусства. Искусство не копирует, а расставляет акценты.

Персонажи и реальные люди

 

after the Comédie Humaine one begins to believe that the only real people are the people who have never existed. Lucien de Rubempré, le Père Goriot, Ursule Mirouët, Marguerite Claës, the Baron Hulot, Madame Marneffe, le Cousin Pons, De Marsay–all bring with them a kind of contagious illusion of life. They have a fierce vitality about them: their existence is fervent and fiery-coloured; we not merely feel for them but we see them–they dominate our fancy and defy scepticism. A steady course of Balzac reduces our living friends to shadows, and our acquaintances to the shadows of shades. Who would care to go out to an evening party to meet Tomkins, the friend of one’s boyhood, when one can sit at home with Lucien de Rubempré?

после Comédie Humaine можно подумать, что единственные реальные люди, это люди, которые никогда не существовали. Персонажи Бальзака заражают нас непреодолимой иллюзией жизни. Вокруг них царит насыщенная атмосфера пылкой жизненности; их существование яростно, мы не только чувствуем их, мы их видим – они доминируют над нашим воображением и посрамляют скептицизм. Пройдя курс лечения Бальзаком, видишь, что наши друзья – это тени, а знакомые тени теней. Кому будет охота идти на праздник в гости к Томкинсу, нашему другу детства, когда можно остаться дома с Lucien de Rubempré?

Искусство и уродливое в жизни

 

Some limitation might well, and will soon, I hope, be placed upon some of our newspapers and newspaper writers. For they give us the bald, sordid, disgusting facts of life.

Ограничить надо бы – и я надеюсь, что ограничат, – круг тем некоторых наших газет и тех, кто для них пишет. Они только тем и занимаются, что откапывают грубые, грязные, отвратительные факты жизни.

They chronicle, with degrading avidity, the sins of the second-rate, and with the conscientiousness of the illiterate give us accurate and prosaic details of the doings of people of absolutely no interest whatsoever.

С недостойной жадностью набрасываются они на разные прегрешения, совершаемые второсортной публикой, и с рвением безграмотных щелкоперов со множеством достоверных и унылых подробностей описывают поступки никому не интересных людей.

But the artist, who accepts the facts of life, and yet transforms them into shapes of beauty, and makes them vehicles of pity or of awe, and shows their colour-element, and their wonder, and their true ethical import also, and builds out of them a world more real than reality itself, and of loftier and more noble import – who shall set limits to him?

Но кто же возьмёт на себя смелость ограничивать тематику художника, который свидетельствует о фактах жизни, вместе с тем преображая их по законам красоты, так что они становятся способны пробуждать сострадание и благоговение, и выявляет всё богатство их оттенков, и то чудесное, что в них заключено, и их подлинное этическое значение, – ведь художник творит из них мир более истинный, чем сама реальность, и обладающий более высоким, более благородным смыслом.

Not the apostles of that new Journalism which is but the old vulgarity 'writ large.'

Уж пусть и не пытаются ограничить его апостолы этой новомодной газетной правдивости, представляющей собой всего только вековечную вульгарность, выступившую словно под увеличительным стеклом.

«Искусство для искусства»

 

‘Art for the sake of itself is an idle sentence,’ she writes; ‘art for the sake of truth, for the sake of what is beautiful and good, that is the creed I seek.’ And in a delightful letter to M. Charles Poncy she repeats the same idea very charmingly. ‘People say that birds sing for the sake of singing, but I doubt it. They sing their loves and happiness, and in that they are in keeping with nature. But man must do something more, and poets only sing in order to move people and to make them think.’

«Искусства ради самого себя – плохая идея, – пишет Ж. Санд. – Моё кредо – это искусство ради прекрасного и доброго, искусство ради истины». И в замечательном письме к M. Charles Poncy она обворожительно повторяет ту же идею: «Некоторые люди говорят, что птицы поют ради пения, но я в этом сомневаюсь. Они выпевают свои любовь и счастье, и в этом они согласны с натурой. Но люди должны замахнуться на нечто большее, и поэты поют только для того, чтобы воодушевлять человеков и заставлять их думать».

She wanted M. Poncy to be the poet of the people and, if good advice were all that had been needed, he would certainly have been the Burns of the workshop. She drew out a delightful scheme for a volume to be called Songs of all Trades and saw the possibilities of making handicrafts poetic. Perhaps she valued good intentions in art a little too much, and she hardly understood that art for art’s sake is not meant to express the final cause of art but is merely a formula of creation; but, as she herself had scaled Parnassus, we must not quarrel at her bringing Proletarianism with her.

Она хотела, чтобы M. Poncy быть поэтом для людей, и если только добрый совет – это всё, что необходимо для свершения, он был бы Бернсом лавочников. Она придумал отличный план для книги, которую должно было назвать «Торговые песни» и увидела возможности для поэзии ремесла. Возможно, она переоценивала добрые намерения в искусстве и едва ли понимала, что «искусство для искусства» вовсе не выражение цели искусства, а только формула творчества. Но поскольку она всегда карабкалась на Парнас, мы не осудим её за то, что она хотела протащить туда пролетарскую революцию.

Литература и злоба дня

 

When the result is beautiful the method is justified, and no shrill insistence upon a supposed necessity for absolute modernity of form can prevail against the value of work that has the incomparable excellence of style. Certainly, Mr. Morris’s work possesses this excellence.

Когда результатом усилий художника родилось прекрасное, любой метод оправдан, и никакое крикливое требование считаться с позывами времени не может быть доводом против работы, отмеченной красотой стиля. Безусловно, произведение мистера Морриса отмечено этой красотой.

His fine harmonies and rich cadences create in the reader that spirit by which alone can its own spirit be interpreted, awake in him something of the temper of romance and, by taking him out of his own age, place him in a truer and more vital relation to the great masterpieces of all time. It is a bad thing for an age to be always looking in art for its own reflection. It is well that, now and then, we are given work that is nobly imaginative in its method and purely artistic in its aim.

Тонкая гармония и разнообразие ритмов будят в читателе тот романтический дух, только с помощью которого и можно вникнуть в дух создателя, и который, вырывая читателя из лап его собственного века, даёт истинное представление о шедевре на все времена. Глупое занятие современников всегда искать в создании художника отражения «требований дня». Замечательно, что время от времени нам ниспосылается нечто оригинальное по методу и чисто художественное по цели.

Поэзия и политика

 

A philosophic politician once remarked that the best possible form of government is an absolute monarchy tempered by street ballads. Without at all agreeing with this aphorism we still cannot but regret that the new democracy does not use poetry as a means for the expression of political opinion

Один политолог как-то заметил, что самое лучшее государственное устройства – абсолютная монархия, умеряемая уличными балладами. Вовсе не присоединяясь к этому мнению, мы не можем не сожалеть однако о том, что нынешняя демократия не использует поэзию для выражения политических мнений

Все искусство аморально

 

For emotion for the sake of emotion is the aim of art, and emotion for the sake of action is the aim of life, and of that practical organisation of life that we call society. Society, which is the beginning and basis of morals, exists simply for the concentration of human energy, and in order to ensure its own continuance and healthy stability it demands, and no doubt rightly demands, of each of its citizens that he should contribute some form of productive labour to the common weal, and toil and travail that the day's work may be done. Society often forgives the criminal; it never forgives the dreamer.

Ибо цель искусства – переживание во имя переживания, тогда как цель жизни и той её практической организации, которую мы называем обществом, – переживание во имя действия. Общество, представляющее собой исток и основание всякой морали, существует лишь для концентрации человеческой энергии и для того, чтобы обеспечить продолжение самого себя, ту здоровую стабильность, которой оно требует, – оно, несомненно, вправе требовать от каждого, чтобы он обогащал общее дело производительным трудом в той или иной форме, гнул спину, чтобы каждодневный урок был выполнен. Преступника общество нередко прощает, мечтателя – никогда.

The beautiful sterile emotions that art excites in us are hateful in its eyes, and so completely are people dominated by the tyranny of this dreadful social ideal that they are always coming shamelessly up to one at Private Views and other places that are open to the general public, and saying in a loud stentorian voice, 'What are you doing?' whereas 'What are you thinking?' is the only question that any single civilised being should ever be allowed to whisper to another.

Прекрасные бесплодные эмоции, которые в нас пробуждает искусство, ему ненавистны, и тирания его кошмарных социальных представлений столь безгранична, что в Клубе частных суждений и прочих доступных широкой публике местах к вам то и дело бесстыдно пристают с вопросами о том, чем вы занимаетесь, тогда как единственный вопрос, который цивилизованный человек должен бы скромно задавать другому человеку, – это о чём он размышляет.

They mean well, no doubt, these honest beaming folk. Perhaps that is the reason why they are so excessively tedious.

Все эти здравомыслящие оптимистически настроенные люди, конечно же, руководствуются лучшими побуждениями. Наверное, оттого они так нестерпимо докучливы.

...

 

action of every kind belongs to the sphere of ethics. The aim of art is simply to create a mood. Is such a mode of life unpractical? Ah! it is not so easy to be unpractical as the ignorant Philistine imagines. It were well for England if it were so. There is no country in the world so much in need of unpractical people as this country of ours.

Любое действие принадлежит области этики. Цель же искусства просто в том, чтобы создавать настроение. Непрактична ли эта жизнь? Ах, быть непрактичным совсем не так просто, как воображает себе невежественный обыватель. Будь это просто, как много выиграла бы Англия! Нет в мире страны, больше нуждающейся в непрактичных людях, чем наша.

 

 

 



 

[3] Ролла – возможно, имеется в виду герой оперы Верди, написанной по поэме Шиллера «Разбойники».

 

[4] Вертер – герой повести Гёте «Страдания юного Вертера».

 

[5] Вальтер Горацио Патер (1839–1894) – английский критик и эссеист. Один из основателей течения эстетицизма, защитник догмы «искусство ради искусства». Был тесно связан с течением прерафаэлитов.

 

[6] «Гекуба» – трагедия Еврипида. Гекуба была матерью Приама, Кассандры и других героев «Илиады». Судя по построению последней фразы, также имеется в виду ассоциация с ненайденной трагедией о Гекубе, которую цитирует бродячий актёр в «Гамлете», после чего Гамлет восклицает «Что ему Гекуба, что он Гекубе, чтоб о ней рыдать?».

 

[7] «Вы, христиане ...» – по всей видимости, имеется в виду нумерация, принятая у протестантов, по которой 2-ая заповедь – «не сотвори себе идола», а 4-ая – «чти субботу».

 

[8] «формы, что людей живей» – цитата из стихотворения Перси Шелли «On a Poet's Lips I Slept».

 

[9] «В ограниченьи лишь себя являет мастер» – цитата из сонета «Природа и искусство» Гете.

 

[10] Поль Бурже (Paul Charles Joseph Bourget, 1852–1935) – французский писатель, критик и поэт. Автор романа «Ученик», обращенного к молодым и проповедующего традиционные моральные ценности.

 

[11] «Саламмбо» – роман Густава Флобера о жизни выдуманного персонажа, построенный на основе хроник восстания наёмных войск в Карфагене в 3 в. до н. э.

Есмонд – «История Генри Эсмонда», классический викторианский роман Уильяма Теккерея, автора «Ярмарки тщеславия».

«Обитель и очаг» – роман Чарлза Рида. Действие происходит в Голландии в 15-ом веке, и основной темой его является жизнь родителей Эразма Роттердамского.

 

 

 


Купить доступ ко всем публикациям журнала «Новая Литература» за февраль 2015 года в полном объёме за 197 руб.:
Банковская карта: Яндекс.деньги: Другие способы:
Наличные, баланс мобильного, Webmoney, QIWI, PayPal, Western Union, Карта Сбербанка РФ, безналичный платёж
После оплаты кнопкой кликните по ссылке:
«Вернуться на сайт продавца»
После оплаты другими способами сообщите нам реквизиты платежа и адрес этой страницы по e-mail: newlit@newlit.ru
Вы получите каждое произведение февраля 2015 г. отдельным файлом в пяти вариантах: doc, fb2, pdf, rtf, txt.

 

Автор участвует в Программе получения гонораров
и получит половину от всех перечислений с этой страницы.

 


Оглавление

10. Писательские сферы. Литературные сферы.
11. Писательские сферы. Искусство и жизнь.
12. Писательские сферы. Жанры литературы.

Канал 'Новая Литература' на telegram.org  Клуб 'Новая Литература' на facebook.com  Клуб 'Новая Литература' на linkedin.com  Клуб 'Новая Литература' на livejournal.com  Клуб 'Новая Литература' на my.mail.ru  Клуб 'Новая Литература' на odnoklassniki.ru  Клуб 'Новая Литература' на twitter.com  Клуб 'Новая Литература' на vk.com  Клуб 'Новая Литература' на vkrugudruzei.ru

Мы издаём большой литературный журнал
из уникальных отредактированных текстов
Люди покупают его и говорят нам спасибо
Авторы борются за право издаваться у нас
С нами они совершенствуют мастерство
получают гонорары и выпускают книги
Бизнес доверяет нам свою рекламу
Мы благодарим всех, кто помогает нам
делать Большую Русскую Литературу



Собираем деньги на оплату труда выпускающих редакторов: вычитка, корректура, редактирование, вёрстка, подбор иллюстрации и публикация очередного произведения состоится после того, как на это будет собрано 500 рублей.

Сейчас собираем на публикацию:

19.03: Яла ПокаЯнная. Поверить не могу (рассказ)

 

Вы можете пожертвовать любую сумму множеством способов или сразу отправить журналу 500 руб.:

- с вашего яндекс-кошелька:


- с вашей банковской карты:


- с телефона Билайн, МТС, Tele2:




Купите свежий номер журнала
«Новая Литература»:

Номер журнала «Новая Литература» за июнь 2019 года

Купить все номера с 2015 года:
Литературно-художественный журнал "Новая Литература" - www.newlit.ru


 

 

При перепечатке ссылайтесь на newlit.ru. Copyright © 2001—2020 журнал «Новая Литература».
Авторам и заказчикам для написания, редактирования и рецензирования текстов: e-mail newlit@newlit.ru.
Меценатам, спонсорам, рекламодателям: ICQ: 64244880, тел.: +7 960 732 0000.
Реклама | Отзывы
Рейтинг@Mail.ru
Поддержите «Новую Литературу»!