HTM
Номер журнала «Новая Литература» за август 2019 г.

Александр Клейн

Рассказ неофита

Обсудить

Повесть

 

Купить в журнале за март 2019 (doc, pdf):
Номер журнала «Новая Литература» за март 2019 года

 

На чтение потребуется 7 часов | Цитата | Скачать в полном объёме: doc, fb2, rtf, txt, pdf

 

Опубликовано редактором: Андрей Ларин, 31.03.2019
Оглавление

42. Часть 42
43. Часть 43
44. Часть 44

Часть 43


 

 

 

Мы сидели с Евгением на палубе небольшого парома, приближавшегося к Афону. Ещё не рассвело, но справа от Афонской горы появилось освежающее душу красно-розовое сияние, и тьма окрасилась в чёрно-фиолетовый цвет. Рдеющий полукруг небес всё более разрастался над просыпающейся вселенной, а за паромом тяжёлой завесой давила сливающаяся с прошлым чернота и совершенно не хотелось оглядываться назад.

Моя душа тяготилась и бодрилась одновременно. Тяготилась от страхов неизвестности, особенно неизвестности того, как я смогу перенести предстоящий подвиг. Я знал уже, что каждое, даже кажущееся незначительным, напряжение, связанное с попыткой духовного возрастания, представляло из себя подвиг, исход которого всегда оставался открытым до конца. Хватит ли у меня сил на этот подвиг? Бодрилась же моя душа потому, что надеялась на милость Божию, обещанную дерзающим.

Чем была моя жизнь, как не попыткой сотворить свой собственный мир, в котором я был бы самодержцем и в котором я сам определял бы, что есть добро и зло, справедливость и несправедливость, что есть любовь и что есть счастье? Этот мир я воздвигал, чтобы вынести нестерпимую бездушность действительности, отказывавшей мне в удовлетворении моих самых насущных желаний. К этому миру я стремился, и этот мир я не смог создать, потому что такой мир рушился при первых же ударах судьбы. И хотя я отказался от его созидания по причине невозможности осуществления такого мира, я был теперь уверен и в том, что уже в самом желании такого созидания заключалась пагуба и искажённое понимание Божьего замысла о нас, и что оно, в действительности, даже и не было моим истинным желанием.

Когда я думал о своих прежних мечтах, то рассматривал их уже как детские забавы, хотя не мог сказать, что окончательно освободился от влияния этих цветных пустышек. Во мне выработалось сознание двойственности жизни: истинности и иллюзорности. Я, как и любое человеческое существо, стремясь к истинному, привлекался иллюзорным только потому, что это иллюзорное выдавало себя за истину, и так как душа человека по своему отвержению от Господа тяготеет к прельщаемости, то и моя душа тяготела к этому. Но я пытался разрушить в себе ложные цели, насаждённые в моей душе страстями, и жалел, что многие люди, также, как и я раньше, не подозревая о наличии этого обмана, принимают радости и мечты по своим заземлённым желаниям за единственно стоящее в их жизни.

Я понимал, что трудность противостояния этому соблазну заключалась как раз в том, что он был соединён с душевной приятностью, которая уводила меня от стоящей передо мной духовной задачей и побуждала меня ложным образом овладеть своей судьбой. Мне необходимо было преодолеть душевность – психологию тонкого чувственного наслаждения, чтобы проникнуться желанием жить в этом мире по требованиям мира вышнего, ведь тогда только, раскрывая своего внутреннего преображённого человека, я смог бы начать становиться самим собою, испытывая временами по милости Божией предвкушение возможной нам полноты духовного существования.

Но как же я был далёк от этой цели! Теоретическое знание основ христианской жизни не приводило меня к опытному познанию жертвенности, вдохновения и радости о Христе, необходимое настоящему христианину. В моей жизни не хватало чего-то важного, которое вызвало бы во мне решимость отказаться от эгоцентричности и сконцентрированности на своих трудностях и ответить на призыв Христа начать соизмерять свою жизнь с идеалом Царства Небесного. Меня всё ещё волновали вопросы, относящиеся к моим самоощущениям, к моим желаниям и к моим искушениям. И хотя я понимал, что это ограниченный подход, мне не удавалось за неимением другого, более весомого духовного опыта возвыситься над этим самокопанием. Правда, мне всё ещё оставалась надежда, что моя жизнь, протекая в своём обычном измерении, имеет соответствие в ином, высшем измерении, в котором только и есть место истинной жизни, ожидающей меня и, может быть, уже произрастающей во мне, и что всё совершающееся в этом мире – только прелюдия к тому, что должно выявиться в человеке и что уже сейчас выявляется во мне.

Неужели можно было принимать данную человеку жизнь на земле за что-то, что в своей основе могло бы полностью удовлетворить человеческую душу? Ведь человек не воплощает в этой жизни почти ничего из того, что составляет его истинную сущность. Человек играет в этой жизни роль, как бы отведённую ему необходимостью, часто принимающей в глазах человека облик злого рока. А какое отношение к этой роли имеют подлинные творческие начала его души? Где хоть один человек, который осуществил бы своё творческое предназначение стопроцентно в этой жизни? Даже человек, носящий в своём сердце Царство Божие, понимает, что должен освободиться от этой жизни, чтобы вступить в совершенство Божественной любви.

Однако, зная, по какому пути мне предстояло двигаться, я всё ещё был подвержен глубоким духовным падениям и страдал от недостатка решимости пройти его до конца. Меня мучил страх смерти, но не тот страх, который присущ людям неверующим, когда человек, инстинктивно цепляясь за жизнь, боится чего-то, в чём он не может себе дать отчёт, а страх, связанный с ожиданием во время и после смерти явления мрачных демонов, безобразного вида которых трепещет всякая человеческая душа и чья осудительная ненависть готова пожрать её без остатка. Боже мой, какое томление и какой ужас должна будет пережить моя душа в это время! Я представлял себе, как тёмной ночью умирают одинокие люди, какие кошмары они должны выстаивать в тот час, когда ощущают, как душа начинает покидать тело. Ведь переход в мир иной любой человек в любом состоянии переживает осознанно. Он уходит из этой жизни таким способом, каким не хочет покидать её, даже если и понимает необходимость идти к Богу, потому что эта необходимость связана с противоестественным разрушением. Поистинне, каждый умирает в одиночку, и смерть всегда связана с потрясением неожиданности, потому что человек никогда не готов окончательно к тому, о чём он не имеет ни малейшего чувственного представления, а воображаемые подробности предстоящих ему ощущений – глубокая оставленность наедине с противными силами, беспомощность и горечь ужаса от внезапности изменения – только усиливают страх перед непознанным и придают ему измерение бесконечности. Смерть виделась мне как прощание со всем бывшим мне родным и как спуск в тёмное, узкое, безнадёжное, убивающее душу подземелье, в котором злые чудовищные духи пугают и избивают меня. Все духовные достижения, если они имелись у меня, казалось, были по сравнению с этим кошмаром ничто, не могли предотвратить его.

Думая об этом, я замечал, что начинаю роптать на Бога. Смерти я не желал никому, а тем более посмертных ужасов. Если бы у меня был сын, я не подверг бы его таким страхам, даже если бы тот был величайшим преступником. А ведь Бог любит людей больше, чем я когда-либо вообще смогу любить сына. Так почему Бог подвергает людей, его детей, пусть и предавших его, таким мукам? Пусть мы сами через грехопадение предали себя им, но разве не было у Бога другого пути для нас?

Я знал, что таким совопросничеством грешу, но очень уж был уязвлён страхом. Память смерти не отвращала меня от греха – казалось, она ввергает меня только в уныние. И всё же, неужели этот страх остановит меня на пути к Богу? Нет, я не мог поверить в это. И разве ж по сравнению с тем вечным блаженством, которое Господь уготовал истинно любящим его, все муки, все страхи и печали, и вся моя человеческая жалость к себе не были ли ничтожными? Мне необходимо было обновить в себе надежду на милосердие Божие, которое уже столько раз проявлялось в моей жизни, когда Бог избавлял меня от греха и порока, от которых я никогда не смог бы избавиться сам. И в час смерти не пошлёт ли мне Господь утешение, если я только буду достоин его? Мне оставалось только дерзать и идти вперёд. Но было ли у меня время для этого?

Мне почему-то хотелось, чтобы и другие, созвучные мне человеческие души могли понять мои страхи и колебания, не отметая их со снисходительной улыбкой, как что-то присущее лишь мне одному. Я надеялся, что мои переживания, если бы каким-то чудом стали доступны этим душам, имели бы смысл и для них, пусть даже опосредствованный, пусть переложенный на другую, очень личную, отличающуюся от моей собственной, действительность. Ведь этот смысл был связан с борьбой человека за свою душу, которая роднит всех людей и которая идёт не на жизнь, а на смерть, в прямом смысле этого слова.

 

С Евгением я мог делиться очень многим, не испытывая при этом скованности и встречая в нём истинное сочувствие, но даже и ему я не мог признаться в том (хотя, наверное, больше опасался признаться в этом самому себе), что, став христианином, постоянно принуждаю себя оставаться им – придавая словам апостола Павла иной смысл, я мог сказать про себя, что не хотя христианской жизни, я стремлюсь поступать по-христиански, то есть, любя грех, пытаюсь делать то, что от меня требует звание христианина. Что же тогда за вера была у меня? Я стремился принять веру не только разумом, но и сердцем – но пока мне это, по-видимому, никак не удавалось. Я прекрасно знал, что мне следовало бы более определённо отказаться от настроя на признание, успех, земное счастье, но я не мог заставить себя сделать это окончательно. Мне казалось, что я всё ещё больше опасаюсь неудач мирских, чем неудач духовных, и что в словах благодарности Господу за ниспосылаемые мне испытания содержатся скрытый ропот на Него, даже своего рода вызов, и ожидание того, что Господь, услышав моё благодарение, подаст мне блага настоящей жизни. Но, может быть, обычному человеку вообще возможно восходить к Богу только лишь на своём личном и пережитом, а, значит, уже замутнённом? Нет, не такой должна была быть чистая радость богообщения!

И всё же в этих вопросах мне, наверное, не следовало так строго относиться к своим слабостям, ведь в этом тоже могла проявляться гордыня. Не лучше ли было бы, принося все свои душевные движения Богу, уповать на то, что Он исцелит душу и приведёт её к чистоте? Я не переставал надеяться на то, что со временем во мне наступят изменения, которые будут свидетельствовать о моём духовном росте. Сейчас же я всё ещё был духовным младенцем и единственное к чему я пришёл, было знание того, что своими силами я не могу достигнуть ничего и что всё находится в руках Божиих. И в то же время я знал, что и без моих собственных усилий, без жертв, мне не обойтись. Мне предстояло многое выправить. Нужно было научиться жить с потерями, в том числе и с духовными, и пытаться не грешить от отчаяния по поводу частой невозможности подняться над своей душевностью; нужно было научиться признавать свои границы и понять, что без падений не обойдётся. А на остальное да будет воля Божия!

 

Перед тем, как отправиться в путешествие по Афону, я начал снова писать. Это произошло через несколько месяцев после того, как я принял решение покончить со своим творчеством. В это время я почувствовал себя глубоко несчастным, болезненным и обездушенным. Я носил в себе невыразимую словами тяжесть и был вновь в сомнениях по поводу своего отказа. Хотя я и думал, что своим отказом от бесплодного творчества я познаю волю Божию, я был вновь охвачен унынием, теперь уже не по поводу неуспехов моих творческих замыслов, а по причине лишения себя всякой творческой деятельности, хотя бы и неполноценной. К тому же, как я теперь понимал, мои творческие занятия сковывали ранее мою решимость к совершению деятельного греха, как бы восполняя собою отказ от греховной сладости. Хотя меня и занимал вопрос, насколько сладость творчества в свою очередь была вредной, я видел, что за неимением всепоглощающей любви к Богу я хотя бы таким образом набрасывал узду на свои разнообразные страсти, отдалявшие меня, в любом случае более творчества, от благодатного общения с Богом. Теперь же я чувствовал, как отсутствие творческой деятельности разъедало мою решимость противостоять греху, делало относительным само понятия греха.

Отказ от литературных занятий, по-видимому, был в моём случае равносилен отказу от творческого потенциала вообще, присущего человеку как таковому. Что мне было делать, если я не мог творить по-другому, как словом? Пусть это слово было несовершенным, но оно рождалось из меня и было одним из смыслов моей земной жизни, стало функцией моей души.

Перед своим путешествием на Афон мне удалось побеседовать с одним православным монахом, немцем, которого я встретил в храме, когда он сопровождал нашего местного архиерея в его поездке по приходам. В разговоре с ним я поделился своим мнением о том, что каждому писателю следовало бы познать волю Божию о себе: может быть, Господь не дал этому писателю силы бесстрастного творчества и тому было бы лучше вообще бросить писать. На что монах ответил мне, что воля Господня в том, чтобы человек жил, способствуя явлению Божественной любви в мире, и что творчество должно свидетельствовать об этой любви, и что если бы писатель просил у Бога дара литературного творчества во славу Божию, то, может быть, и получил бы его в надлежащей ему степени. «Правда», – продолжил он, – «при этом необходимо бороться с самомнением. Для того, чтобы какое-либо наше делание принесло добрый плод, нам нужно с усердием делать то, к чему мы чувствуем призвание и что приносит нам духовное приращение, не заботясь о том, какие успехи в глазах мира будет иметь наш труд. О результатах своей внешней деятельности часто заботится тот, кто думает, что на него возложена какая-либо миссия, точнее, который сам возлагает на себя некую миссию. Такому человеку Господь смеётся – его «миссия» всегда обречена на провал. Таких примеров много..». «И ещё», – заключил монах, – «не нужно размышлять над тем, что нам не дано, а нужно попытаться извлечь пользу из того, что нам дано... Но вообще-то, если за творчеством стоит какая-либо страсть, то не от творчества нужно избавляться, а от страсти».

Это произвело на меня впечатление, и я стал ещё раз обдумывать своё решение. Если я изменил свою жизнь, то мне также посильно изменить своё слово, вырвать его из пут самообольщения, дать ему возможность выразить себя бесстрастно и при этом самому не поддаться тщеславию и самолюбованию. Не переступить этой грани было трудно, но я надеялся, что с Божьей помощью мне удасться удержаться на ней, тем более, что я, можно сказать, прочувствовал, наконец, ту мудрость, что душа человека, наполняясь тщеславием, не только не достигает какой-либо полноты содержания, но, напротив, теряет и то, что имела.

Наконец, я вновь принялся за работу над своим эссе, которая опять шла с превеликим трудом, но это напряжение не толкало меня больше в объятия разочарованных жалоб на свою немощь. Я был рад, что вообще пишу хоть что-нибудь. Я не думал о том, как написанное мной будет воспринято другими, и это придало мне решимость довести своё дело до конца. Но что смущало мою душу, было воспоминание о внешней причине, которая в конце концов побудила меня на новую попытку писать. Эта причина была связана с ощущением, возникшем по прочтению незаконченного письма Евгения по поводу ситуации в Русской Церкви. Прочитав письмо, я хотя и был взволнован содержанием, но, по-видимому, это волнение было каким-то образом связано и со стилем, в котором было написано это письмо. Одним словом, я ощутил в себе тогда такое, схожее с авторским, удовлетворение от ясности слога, присущей этому письму, что мне могло показаться, будто бы я сам написал его. Наряду с этим я ощутил в себе и укол от сознания того, что вот Евгений смог выразить свои мысли на бумаге, а я сам вообще ничего выразить не могу, хотя письмо Евгения и не имело никакого отношения к моему способу творчества. Это вызвало во мне интенсивную работу воображения, которая после разговора с монахом оформилась в решение продолжить писать свой труд. Те мысли, которые витали в моей голове по поводу темы моего эссе, и те чувствования, которые привели меня к этой теме, слились вдруг воедино и породили слово, ограниченное и ущербное, но теперь нёсшее в себе хоть какую-то способность к воплощению задуманного.

Вспоминая этот момент, я думал о том, что толчком к возобновлению моих творческих усилий послужила самая обыкновенная и грешная зависть. Эта мысль преследовала меня, и я ничего не мог с ней поделать. Имел ли я право и дальше пытаться творить во славу Божию, обращая через покаяние злое побуждение в добро, или нужно было остановиться? Был ли случившийся со мною грех чем-то наносным, старающимся отвлечь меня от дела, или он был изначально присущ моему начинанию?

В это утро, перед Афоном, я поделился своими сомнениями с необычно молчаливым Евгением, который, намекнул мне до этого на какие-то проблемы со своей женой. После того, как я откровенно высказал волновавшие меня мысли, Евгений ответил, что не может дать мне прямого ответа, но что он знает, что творить во славу Божию хорошо и что в данном случае я должен сам прийти к уяснению того, что способствует такому творчеству и что отдаляет от него и от Бога.

Слегка усмехнувшись, я подумал, что в этом-то и заключалась трудность, но ответ Евгения всё же успокоил меня. Мне думалось о том, что если, противоборствуя греху, отдавать себя всего в волю Божию и посильно творить в рамках, очерченных для нас Богом, то тогда уже не возникнет неразрешимых вопросов, и все соблазны рассыпятся в прах, но нужно эту волю научиться любить и принимать целиком.

«Слава Богу, – вздохнул Евгений, – вот и Афон» – «Да, да, слава Богу, – подумал я, – за всё слава Богу!»

 

 

 

(в начало)

 

 

 


Купить доступ ко всем публикациям журнала «Новая Литература» за март 2019 года в полном объёме за 197 руб.:
Банковская карта: Яндекс.деньги: Другие способы:
Наличные, баланс мобильного, Webmoney, QIWI, PayPal, Western Union, Карта Сбербанка РФ, безналичный платёж
После оплаты кнопкой кликните по ссылке:
«Вернуться на сайт магазина»
После оплаты другими способами сообщите нам реквизиты платежа и адрес этой страницы по e-mail: newlit@newlit.ru
Вы получите доступ к каждому произведению марта 2019 г. в отдельном файле в пяти вариантах: doc, fb2, pdf, rtf, txt.

 


Оглавление

42. Часть 42
43. Часть 43
44. Часть 44

Канал 'Новая Литература' на telegram.org  Клуб 'Новая Литература' на facebook.com  Клуб 'Новая Литература' на linkedin.com  Клуб 'Новая Литература' на livejournal.com  Клуб 'Новая Литература' на my.mail.ru  Клуб 'Новая Литература' на odnoklassniki.ru  Клуб 'Новая Литература' на twitter.com  Клуб 'Новая Литература' на vk.com  Клуб 'Новая Литература' на vkrugudruzei.ru

Мы издаём большой литературный журнал
из уникальных отредактированных текстов
Люди покупают его и говорят нам спасибо
Авторы борются за право издаваться у нас
С нами они совершенствуют мастерство
получают гонорары и выпускают книги
Бизнес доверяет нам свою рекламу
Мы благодарим всех, кто помогает нам
делать Большую Русскую Литературу



Собираем деньги на оплату труда выпускающих редакторов: вычитка, корректура, редактирование, вёрстка, подбор иллюстрации и публикация очередного произведения состоится после того, как на это будет собрано 500 рублей.

Сейчас собираем на публикацию:

06.07: Художественный смысл. По проторённой дорожке (критическая статья)

 

Вы можете пожертвовать любую сумму множеством способов или сразу отправить журналу 500 руб.:

- с вашего яндекс-кошелька:


- с вашей банковской карты:


- с телефона Билайн, МТС, Tele2:




Купите свежий номер журнала
«Новая Литература» (без рекламы):

Номер журнала «Новая Литература» за август 2019 года

Все номера с 2015 года (без рекламы):
Литературно-художественный журнал "Новая Литература" - www.newlit.ru


 

 

При перепечатке ссылайтесь на newlit.ru. Copyright © 2001—2020 журнал «Новая Литература».
Авторам и заказчикам для написания, редактирования и рецензирования текстов: e-mail newlit@newlit.ru.
Меценатам, спонсорам, рекламодателям: ICQ: 64244880, тел.: +7 960 732 0000.
Реклама | Отзывы
Рейтинг@Mail.ru
Поддержите «Новую Литературу»!