HTM
Номер журнала «Новая Литература» за август 2019 г.

Александр Клейн

Рассказ неофита

Обсудить

Повесть

 

Купить в журнале за март 2019 (doc, pdf):
Номер журнала «Новая Литература» за март 2019 года

 

На чтение потребуется 7 часов | Цитата | Скачать в полном объёме: doc, fb2, rtf, txt, pdf

 

Опубликовано редактором: Андрей Ларин, 31.03.2019
Оглавление

43. Часть 43
44. Часть 44
45. Часть 45

Часть 44


 

 

 

На Афоне

 

Все эти дни на Афоне меня не покидала своего рода раздвоенность: с одной стороны лёгкость отрешения от чувственности, а с другой какая-то странная, связанная с этим, неуютность. Эта неуютность подпитывалась также непредсказуемостью нашего пребывания на Афоне. Евгений и я получили обычное разрешение провести на Афоне четыре дня, но, как и многие, мы руководствовались не этим сроком, а нашими планами, расчитанными на то, чтобы посмотреть как можно больше. Таким образом, из четырёх дней у нас получились две недели. Для того, чтобы попасть на ночлег в один из монастырей, мы должны были бы каждый раз заранее договариваться об этом по телефону, что было бы очень неудобно, так как мобильного телефона у нас не было – поэтому мы делали это только тогда, когда у нас появлялась редкая возможность воспользоваться таксофоном; правда, дозвониться до монастыря было не так уж и легко, а если нам это удавалось, то нам часто отказывали, говоря что не могут принять нас по причине отсутствия свободных мест. Одним словом, если бы мы всегда поступали по правилами, мы бы никуда не попали. Так что ничего не оставалось, как идти в желаемый нами монастырь без предварительной договорённости и расчитывать на гостеприимство монахов. Они всегда предоставляли нам его, но чувство, что нарушая правила, ты находишься в положении попрошайки и тебе могут в любой момент отказать, очень угнетало меня; оно нарастало по мере того, чем ближе мы подходили к очередному монастырю. Евгений, на которого всё это не производило никакого впечатления, говорил мне, что таким образом во мне воспитывается смирение, но меня это не убеждало, так как мне казалось, что подобное состояние только отдаляет меня от духовной цели нашего паломничества.

Интересно, что больше всего мне запомнились не ночные монастырские богослужения, а наши переходы от одного монастыря к другому. Идёшь по каменистым тропам, выбирая свободное и устойчивое место, куда ставишь при следующем шаге ногу, а вдоль тропы полузнакомые южные деревья, от которых веет античним изяществом и древней грустью, и местами заросли будто бы кем-то оставленных на произвол судьбы кустов. Иногда под сумрачной, с крапинками солнечного света, сенью чуждой растительности услышишь, а потом и увидишь родной повсюду ручеёк, журчащий и оплакивающий падение вселенной, а иногда в зелёной стене неожиданно открываются проломы, через которые синеет любимое море, хотя на Афоне оно и лишено своей сладострастной неги. Здесь начинаешь понимать, что красота природы – только красота, взятая напрокат.

Идёшь и молишься то к Господу, то к Богородице и не чувствуешь того тонкого сладострастного интереса, которым проникнута вся наша жизнь. Изгладился ли он через молитву, прирос ли предательски к ней, остался ли ещё в любовании природой или просто в сожалении о его потере – я не мог сказать этого, но вот поднимешься на гору, откроется перед тобой афонский простор: хвойно-лиственные изумрудные холмы, стыдливые бухточки с грубовато сереющими камнями, омывающее берег, не зовущее вдаль, декоративное море – и чувствуешь, что ты чист душой и от этой чистоты немного даже холодит. – «Пресвятая Богородице, спаси нас!»

Но море не всегда декоративно-бесчувственное, иногда оно отображение наших душевных бурь и демонских сил, окружающих нас. Помню, как ночевали мы с Евгением в Пантократоре: ночью была ужасная погода, наше спальное помещение выходило на сторону бурлящего внизу моря и казалось, что ты находишься над стонущим и скрежещющим адом. За высокими ставнями чудились завывания бесов-прокуроров, отзывавшиеся ноющей болью в моей тоскующей по потерянному сладострастию душе. В архандарики, гостинице для паломников, кроме нас, никого не было, мы лежали в своих кроватях в непроглядной тьме – ни одного огонька в комнате, – беседовали, чтобы хоть как-то отвлечься от воя ветра и громыхания прибоя под окнами. «Помнишь отца Михаила из Кавсокаливии», – обратился я к Евгению, – «как он сказал, что каждый день видит и разговаривает с Христом, как с нами. И этой беседы он не променяет ни на что на свете, и если придётся умереть за Христа, то он и к этому готов. Да... Как беседует? Этого не понять..». Огромные ставни-двери трещали, словно от ужаса, и было тоскливо и неуютно. «А тут никакого просвета», – продолжил я, – «только страх перед будущим, перед тем, что не смогу закончить своё эссе, что не смогу поверить по-настоящему..». – «Что ты этим хочешь сказать?» – «А то, что опасаюсь не выйти за рамки чувственного начала – душевности. Ведь она для меня во всём присутствует. Может, и для других так... Молитва – всегда не чиста – душевность; даже ненавидение греха – тоже душевность. Живём только своего рода сладострастием, проявляющимся в различной степени и сменяющим разные маски, а цель одна – получить удовольствие. Если человеку не было бы приятно ненавидеть грех, то он бы его и не ненавидел. То есть опять тут приятность». – «Но ведь приятность разная бывает..». – заметил Евгений. «Разная, на первый взгляд», – ответил я. «Вот смотри: когда на меня страхи нападают, что не смогу написать или что не смогу реализовать себя – во мне сразу же появляются какие-нибудь блудные желания, то есть, наверное, я подсознательно боюсь лишиться приятности, связанной с творческой деятельностью, и поэтому начинаю искать её в другом, более доступном». – «И твои выводы?» – «А выводы мои такие, что всё в нашей психической жизни взаимосвязано, а в основе всего – желание приятности, чувственного удовлетворения: грубого или тонкого, разницы нет. Мы же только переливанием сладострастия из одной формы в другую занимаемся, а ведь всё одно получается, страстное». Евгений помолчал немного, как бы собираясь мыслями, а затем сказал: «Ты описал состав человека в его повреждённом состоянии, в его разобщённости. А в христианине духовное, другого качества – не страстное, преобладает над душевным и плотским». – «Только в теории, а на практике?» – «На практике ты видел отца Михаила, что мало?» – «Не мало, но это отец Михаил. А мы? Мы-то как?» – проговорил я возбуждённым голосом. «Разве нами духовность руководит? Хотя в нас что-то есть, что просвещает душу, делает её восприимчивой для веры. Но вот мне кажется, что такой нашу душу делает приятность, связанная с каким-то душевным удовлетворением, пусть даже с тем, которое мы получаем, отказываясь, например, от греха, или произнося слова молитвы, или представляя себе блаженства загробного мира... Но, не понимаешь ли ты, что это всё то же чувство приятности, которое нас и на грех толкает?» – «Понимаю, да только ты никак не уразумеешь, что приятность бывает не спутницей, а заложницей страсти... Да, конечно, всяк человек ложь... И к молитве ложь примешивается тоже. Но ведь это не открытие какое-то... А ты вот в другую крайность подался, замкнулся на этом, не видишь выхода... Я понимаю, что ты хочешь сказать... Конечно, в основе всего одно и то же чувство, но на различных уровнях отдалённости от идеала и к тому же различного качества. Поэтому я тебе уже говорил, что одна приятность от другой отличается. Нужно только научиться их различать. Для тебя что духовная приятность, что душевная – всё одинаково, но это не так. Просто ты духовной приятности, по-видимому, ещё и не испытывал». – «Думаю, что в малой степени испытывал», – медленно проговорил я, – «да только испугался я чего-то..».

На память мне пришёл один из дней, когда нам удалось повидать находящуюся на краю высокой скалы пещеру св. Афанасия. После того, как мы осмотрели её, Евгений пошёл в скит, а я ещё остался там на какое-то время. И вот мне вспомнилось, как я стою перед этой пещерой совсем один, затем поворачиваюсь к ней спиной, и кажется мне, что на спину давит вся громада отвесного утёса. А впереди море, пустынное, кусочек которого зажат в тисках прибрежных скал. Какое дикое место, думается мне, хотя рядом и скит. Волны – далеко внизу; бьются поэтому как бы играючи о тёмный камень; солнечный свет окрашивает противоположную скалу оранжевыми пятнами, заливает какой-то осязаемой нереальностью море, горы и маленькое ущелье с языком волн на дне. Я вновь поворачиваюсь к пещере, сквозь загороженный вход которой виднеется икона, начинаю молиться, надеясь найти в молитве что-то родное, как бы защищающее от величавой дикости природы, и которому можно довериться. Но что-то щемит душу, что-то ещё заставляет её трепетать, как предчувствие какого-то страшного открытия. Наверное, как и многие, я задавал себе обычный в такой ситуации вопрос: «А смог бы и я так, в этой пещере?» «Ну, не совсем так, но хотя бы приблизительно так..». – тут же поправил я себя. Первое, что пришло на ум, было, что не смог бы. Но потом мысль ушла от бестолкового рассматривания возможностей, и я почувствовал вдруг, что будто бы я уже давно живу в этой пещере и буду жить в ней до скончания века, что это последнее, что суждено мне увидеть в моей земной жизни, и что я уже ничто. Как бы отшатываясь от собственных мыслей, я быстро повернулся к морю, к скалам, чтобы стряхнуть с себя наваждение, но вид всех этих надчеловеческих и страшных атрибутов оставленности и одиночества только усилили его. Я представил себе, что никогда не покину этого места, что никогда не увижу родных людей, никогда не получу возможность общаться с женщинами и даже видеть их, и самое главное, что я – больше не я, потому что теперь никому нет никакого дела до меня: заболею ли я, умру ли я здесь, никто даже не вспомнит обо мне; я никогда не смогу более ничего написать, все мои мысли останутся при мне, а я буду ничем. Моя личность более не будет существовать, потому что она не будет представлять собой никакой ценности, которая может иметь смысл только в глазах других. Без других не будет и меня. Смогу ли я довольствоваться мыслью, что буду нужен только Богу?.. Наваждение потихоньку начало отступать, я услышал какую-то муху, жужавшую у моего уха, увидел застывшую голубизну неба, с которой на меня спорхнул лёгкий ветерок – всё ожило...

Сейчас, во время нашего разговора в архандарики, мне захотелось поделиться этим воспоминанием с Евгением. Выслушав меня, он сказал: «Но не чувствовал ли ты в тот момент приятность от представления, что ты развяжешься с миром, бросишь его, оставишь свои мечты о любви к женщине, оставишь, наконец, любовь к самому себе и растворишься в послушании Богу?» – «Да, эту приятность я в какой-то мере тогда предчувствовал, но только это потом до меня дошло». – «Вот и у меня здесь похожее было, но этой приятности я не боюсь, она – богоугодная». Евгений замолчал. Говорить уже не хотелось... За окнами неистово свистел ветер, вокруг Пантократора светопреставление, но глаза потихоньку привыкали ко тьме и только сейчас я заметил тускло-красную лампадку, освещавшую край иконы.

 

В один из дней, когда я почувствовал себя особенно забытым и никому не нужным, нас застал по дороге в скит Святой Анны сильный дождь. Он не сразу стал таким сильным, а поначалу накрапывал всё утро, оглушительно щёлкая редкими каплями по капюшону. Было что-то успокаивающее в этой монотонности – идёшь по коричневой тропе с жёлто-зелёной травой по краям, задеваешь мокрые кусты, взгляд ловит упругие капельки, словно букашки прильнувшие к качающимся веткам, впереди хмурь, позади хмурь, а в ушах ритм дождя. Остановишься, повернёшься, посмотришь через косую штриховку дождя назад, на одинокую тропу в рамке заплаканных деревьев и кустов, и станет сладко на душе и грустно до умопомрачения. Кажется, что ты один на белом свете, что у дороги твоей нет конца и что никогда не суждено тебе будет покинуть эту тропу. Ты растворился в этом дождевом тумане, в этом вечном негромком шуме омываемой водой природы, в необъятности таинственного. Так мы дошли до одинокой скалы, под которую заходила тропа и проходила под ней, как под аркой. Это был небольшой проход, не больше пяти метров длины, в котором оказалось что-то вроде каменных сидений, напротив которых на стене было начертано изображение креста. Мы облегчённо обменялись взглядами и удобно уселись на камнях. Под этой своеобразной аркой было относительно сухо и тепло. Звуки дождя за скалой делали нашу стоянку донельзя уютной. Захотелось сидеть себе здесь хоть всю жизнь. Почитали по очереди молитвы вслух и опять занялся разговор. «Вот, ведь в том, что здесь сидим, тоже приятность», – начал Евгений, – «да ещё какая! Что же и её проклинать?» – «Нет, конечно, но, боюсь, что эта приятность как и наши страсти одной энергией питаются». – «Страсть, она повсюду скрывается, как изнанка духовной энергии. Она отзвук её... Ведь после падения человека всё в нём перевернулось: что было первичным стало вторичным и наоборот. Не забывай, что и в раю жить было приятно. Конечно там другая приятность была, хотя то же слово употребляем. К духовной приятности мы предназначены, а та, душевная приятность, позволяет нам, павшим, раскрыть и духовную». – «Вот и я о том же, что в рай мы на страсти въехать хотим». Евгений засмеялся: «Но почему же сразу на страсти – есть и переходные этапы. Вот, когда космический корабль в околоземное пространство запускают, то нужно, чтобы отработали все ракетные ступени, прежде чем он выйдет на орбиту и космонавты начнут испытывать состояние невесомости. Только редкие люди могут сразу начать жить истинной духовной жизнью в Боге, другим требуется время. Так что, нам хотя бы научиться приятность в занятиях находить, которые в какой-то степени подготавливают нас к духовной жизни... А там, глядишь, и настоящая духовность развиваться начнёт, и приятность очистится». – «То есть наша душевная приятность – это как бы одна из энергетических ступеней для полёта души в рай?» – «Назови это так, но главное, чтобы мы отработанные ступени вовремя отбрасывали». Мне казалось, что проблема, волновавшая меня, была какой-то уж слишком интуитивной и что я не смогу найти точных слов, чтобы выразить её. Но вскоре у меня появился ещё один аргумент, и я привёл его Евгению: «Ну, а как с волей-то быть? Как заставить её стремиться к духовному деланию, когда я знаю, что оно сопровождается лишь чувственным вдохновением. Вот я молюсь и знаю, что моя молитва – не чистая, что к ней примешана чувственная приятность, и от этого для меня всё становится относительным: что, например, приятность душевного спокойствия, вызванная такой молитвой, что приятность от чтения книг, что от эротических мечтаний – всё одинаково. Почему же моей воле тогда хотеть первого и избегать последнего, ведь всё – видоизменения одного и того же». – «По новому кругу пошли... Не видоизменения, а различные степени очищения нашей духовной энергии. Конечно же, превратить эту энергию в чисто духовную может лишь действо Божественной благодати, а мы сами только можем предуготовлять себя к её приятию... Но что я тебе это говорю, ты и сам знаешь». – «Только вдруг», – неожиданно заявил я, – «зная, что моя молитва всё равно не чистая, я сознательно начну просить у Бога исключительно благ земных, здоровья, например? А вот Бог, раз, да и не даст мне просимого, и весь мой стимул обращения к Нему пропадёт – ведь ничего духовного у меня нет, простое человеческое счастье от меня отвернётся, а без стимула долго ли продержишься?» Мне подумалось, что сейчас я нащупал что-то важное, о чём мне хотелось сказать уже всё это время. В ответ Евгений произнёс немного резко: «Думаю, что, стимул должен быть в чистой совести от осознания, что делаем богоугодное дело – ведь Господь призвал нас к предуготовлению, к покаянию... Ну, а покаяние и есть акт оставления плотских удовольствий и приобщение хотя бы к несовершенной духовности, а затем, с Божией помощью, и к истинной духовности придём..». – «Хорошо, хорошо, но мне мало осознавать, что я делаю богоугодное дело, я хочу любить Бога, как отец Михаил, но боюсь, не дойду до этого, если Господь не будет подавать мне желаемых земных радостей. Ты скажешь: «Относись к ним как к придатку». Легко сказать, да трудно сделать. Я понимаю: чтобы себя предуготовить к приятию духовной жизни, нужно сначала научиться любить Бога без всяких условий. Но ведь для несовершенных как раз в даровании земных благ и проявляется Бог. Ну, ты понимаешь, что земные блага для меня не деньги, а возможность плодотворного творчества, счастливая любовь, интересная работа наконец... Как же несовершенному подняться до совершенства, если Бог не будет подавать земных благ?» – «Такого не бывает», – возразил Евгений. «Нужно научиться эти блага распознавать. А условия, которые, как ты думаешь, мешают тебе полюбить Бога, пропадут сами по себе, когда почувствуешь в душе истинно духовную светлость богообщения..». – «Но до этого момента, что должно меня мотивировать, ведь упования на будущее мне мало..». – «Ну, пусть тебя хотя бы мотивирует нежелание возвращаться к старой скотской жизни, к состоянию беспросветной греховности например». – «Какая-то отрицательная мотивация получается..».

Дождь не заканчивался, но нам нужно было идти дальше. Взяв на плечи рюкзаки, мы вломились в водяные струи и зашагали по раскисшей тропе, засеянной скользкими камнями. Справа открылся просторный вид на море. Оно было никакое – серая масса воды, как разрыхлённое продолжение берега, а над берегом бесконечная тропа в никуда и мы, бредущие по ней под беззвучный аккомпанимент непрестанной молитвы: «Пресвятая Богородице, спаси нас!»

Вот опять заросли, вот море скрылось, стало как-то тише и уютнее. Идёшь, как в вате, и только стук капель по капюшону, а вокруг забывший свою прежнюю зелёную весёлость мокро-серый понурый лес. Перед нами развилка. Идём по карте направо, поднимаемся в гору. Больше зелени, больше красок, душа отогревается. Вдруг странный храп и фырканье. Зелень расступается, по правую сторону пасутся мулы. Стоят под дождём, как под душем, спокойно шевеля хвостами, ищут корм по земле, изредка посматривая по сторонам. Совсем домашняя картина. Рядом большая деревянная конюшня. Заходим, там пусто: ни мулов, ни людей. По конюшне разложены стопками сёдла. Каждый из нас выбирает по одной стопке, залезаем, сидим, молчим, слушаем колыбельную дождя, дыхание мулов на лугу и будоражащий запах сена. В раскрытые двери проглядывает день, робко освещая внутреннее пространство уже полюбившейся нам конюшни. Вдруг, в этом утренне-вкрадчивом свете, наш взгляд упал на сработанные умелыми руками крепкие и ладные ясли. «Да-с, умилительно!» – пробормотал Евгений. «Да, да, вот, как тогда», – поддержал его я, – «спеленали и положили в ясли... А ты, знаешь, Евгений, мне почему-то кажется, что в том, чтобы быть одним из этих мулов, намного больше счастья, чем быть таким, как я». – «Ну, батенька, Вы и загнули», – засмеялся Евгений, потом задумался и проговорил: «Вот ты сказал ˝счастье˝, а ведь в счастье-то тоже приятность, лёгкость... Этой-то духовной лёгкости мы и хотим... А каковы пути к ней: хоть через данное Господом земное благо, хоть через его отсутствие... Молиться только нужно... А что молитву укрепляет, так эта надежда. Надейся на Бога, на то, что поможет – в первую очередь в духовном, а затем и в житейском... Если не получается с житейским, значит, на это святая воля Его, да и для нас лучше, и уж в любом случае Господь помогает нам в духовном. Нас должна бы надежда на духовные приращения окрылять, но, если не доросли до этого, то, может быть, и надежда на земное благо полезна, если она не во вред нашей душе – всему своё время, каждому духовному возрасту соответствуют свои цели. Только, конечно, о приоритете духовного над душевным забывать не надо. А о решении земных проблем даже некоторые молитвы составлены... Где же надежда, там и вера, там и любовь... Ведь это одно». Евгений замолчал. Вдруг мне пришло на память, как мы сидели с Патрицией на скамейке на монастырском дворе, вспомнил то, что чувствовал тогда. К моему удивлению это воспоминание не взволновало меня чрезмерно, мне даже не захотелось рассердиться на себя за любовные мечтания. Вспомнил о бывшем, улыбнулся и всё. Ах, как хорошо было сидеть в этой конюшне, как в родном доме. И они также сидели, как и мы, а в яслях лежал младенец. О чём они думали, что ощущали? Любовь покрывала их, та чистая, ещё недоступная... – «Господи, научи меня любить Тебя!» Мысли смешались, только сидеть и слушать, и вдыхать покой... Дождь немного поутих, проснулась надежда, что он вскоре пройдёт. Стало радостно на душе. Пора в путь.

 

Несмотря на осень, светлых, солнечных дней на Афоне было много, но почему-то больше всего в моей памяти отложились непогода и ночи. На седьмой день, после недолгого перехода из сербского Хиландаря, мы пришли в Зограф, в болгарский монастырь. Уже подходя к средневековым монастырским стенам, а это было под вечер, я подумал, что нас ожидает необычное. Пройдя воротами, мы очутились на совершенно пустом монастырском дворе. Кругом ни души, ни звука. Словно в заколдованном замке. Стало как-то не по себе. Помолившись перед мощами мучеников Христовых, мы вошли в гулкие монастырские строения, с облезшими стенами в трещинах, с повсеместно бросающимися в глаза следами упадка. В здании тоже никого. Мы даже глупым образом покричали немного, но никто не откликнулся. Евгений заметил рядом с раскрытой дверью в одну из комнат звонок. Под ним было по-английски написано, что желающим остаться в монастыре на ночлег необходимо позвонить и ждать, пока кто-нибудь придёт. Нажав на кнопку, мы не услышали звонка и не были уверены в том, что он работает. Но ничего не оставалось делать, как ждать. Мы сели на скамью в комнате, которая по всей видимости предназначалась для приёма посетителей. Ощущение, что мы находимся одни во всём монастыре, не покидало нас. Вдруг мы услышали приближающиеся шаги и показался серьёзный монах. Без каких-либо расспросов, он познакомил нас с правилами поведения в монастыре и сообщил нам время богослужений и трапез, затем он провёл нас высокими, но мрачными коридорами в отведённую для паломников комнату и оставил нас там одних.

После вечерней трапезы мы с Евгением вновь оказались в нашем помещении. Потребовалось какое-то время, чтобы найти его, так как оно находилось в самом дальнем конце монастыря. За трапезой мы видели нескольких человек, а когда шли к себе в комнату, опять никого не встретили. Было уже совсем темно, но в коридоре и в нашей комнате горели керосиновые лампы, зажжённые невидимой рукой. «Всё как в сказке», – прошептал я. Тени от горящей лампы покрыли комнатную стену лианами, Евгений щёлкнул взявшимся откуда-то выключателем и вспыхнул электрический свет. Теперь можно было лучше рассмотреть нашу комнату. Коричневые стены, две кровати, стол с керосиновой лампой, на стенах картинки в рамках и икона в углу. Я присмотрелся к двум картинкам, конец XIX – начало XX вв., что-то вроде бумажного лубка. На одной были изображены параллельно две жизни: грешника, встречаемого при кончине бесами, и праведника, ожидаемого в загробном мире ангелами, а на другой своего рода ступенчатая пирамида, ступени которой соответствовали различному возрасту человека и были снабжены кратким комментарием. Первая ступень слева представляла собой люльку младенца, очень похожую на маленький гробик, затем, поднимаясь вверх, ступени увенчивались пиком жизни, приходившемся на пятидесятилетний возраст, а потом жизнь человека шла на убыль, опускаясь по ступеням по правой стороне пирамиды, и заканчивалась изображением столетнего деда в гробу. Гроб, в качестве последней ступени пирамиды, был расположен внизу справа на одном уровне с люлькой. «Да, неплохо бы всю пирамиду прожить», – сказали мы синхронно с Евгением и засмеялись этому. Но поглядев дольше на пирамиду, мне стало немного жутковато: «Вот и вся жизнь человеческая, как на ладони, не успеешь оглянуться и прошла. Уже начало человека, как гроб – в нём уже и конец. То есть сначала уже всё житейское обессмысленно... Сейчас я на ступени семейных забот, а ты уже на пути ко времени трудов. Только вот нет у меня семьи... По этой схеме даже и малой пользы от моей жизни нет..». – «Для этого и нарисовано, чтобы показать, что без Бога в нашей жизни никакого смысла и нет. Хотя не только для этого... Ведь каждой ступени, каждому возрасту соответствует своя задача, и если она в перспективе нашего спасения решается, то и жизнь наша, как эта пирамида, направлена в небо, к Богу». – «Да только вот почему-то вершина этой пирамиды соответствует пятидесятилетнему возрасту, возрасту трудов, а не возрасту смерти, когда мы вроде бы к Богу ближе быть должны», – немного удивлённо проговорил я. «Но Бог – Бог живых, а не мёртвых», – ответил на это Евгений. «В пятьдесят лет у человека самый расцвет, к тому же в этом возрасте он обычно вступает в период расцвета духовности, когда начинает духовно относиться к своей жизни». – «А я, получается, в..». – «А ты застрял на этапе психологии душевности..». – «С рецидивами юношеского культа плотскости», – добавил я. «Ну, это тебе виднее», – с улыбкой отозвался Евгений, – «а если без шуток, то пора тебе бросать всю эту психологию – стремись к спасению и не углубляйся слишком в то, что ты при этом ощущаешь. О спасении думай, об избавлении, а всё что мешает этому избегай. В этом и есть движущая сила христианства – по-моему этого достаточно. Ну, а насчёт правильных ощущений – в своё время Господь даст тебе их». – «Хорошо сказал, попытаюсь». Неожиданно погас электрический свет и комната окунулась в полутьму – светила только керосиновая лампа. Мы улеглись в постели и, погасив огонь, словно упали в пропасть кромешной тьмы... Ни звука кругом, ни шороха. Перед глазами у меня стояла пирамида. – «Я ещё на подъёме, а скоро вниз. Мне нужно понять, что желание освободиться от всякой нечистой примеси в своём уповании на Бога то же, что навязчивая идея ... вариация безумного желания спастись собственными силами... В нас одна энергия, которая может и страсти породить, и при помощи Духа Святаго нас к богообщению привести. Невозможно эту энергию в себе уничтожить, её можно только одухотворить, если позволить Богу действовать в своей душе... И тогда станет легко... Как тогда, перед поездкой..».

Вдруг сон как рукой сняло – я отчётливо вспомнил, что сказал мне отец Михаил, кавсокаливский старец, при прощании, когда мы уже стояли перед калиткой, за которой кончались «владения» отца Михаила и начиналась дорога в кириакон, скитский храм. Как я мог забыть это! Мы были одни, потому что Евгений отошёл к каменному ограждению и, расправив на нём карту, расспрашивал послушника отца Михаила о дороге к пристани. Отец Михаил, глядя себе под ноги, тихо, со своим приятным греческим акцентом, говорил мне по-немецки:

«Все Ваши слова – правильные, но, я думаю, что Вам не до конца понятен смысл того, что Вы говорите. Не обижайтесь, это не упрёк... Вот, Вы верно говорите: предаться воле Божией, постоянное предстание перед Богом, молитвенное соединение с Ним, покаяние, смирение – всё это правильно, да только Вы похожи, простите меня, на слепца, рассуждающего о цвете. Для Вас выражение ˝предаться воле Божией˝ только слова, а если бы Вы это пережили, то и не задавались бы вопросом, что это и как это нужно делать. Если Вы так спрашиваете, это означает, что душа Ваша всё ещё в земном и Вы – внешний для духа. Вам ещё предстоит войти в центр духовной жизни, и это Вы сможете лишь через большое унижение, когда унизят Ваше благородство человека, когда унизят Ваше самолюбие, Ваши способности, когда Вас сделают посмешищем... Тогда Вы и прозреете».

Теперь, вспомнив это, мне стало вначале страшно, но потом страх исчез также быстро, как появился: «Что за глупость бояться того, что ведёт к спасению». Я вновь подумал о пирамиде: «Ещё есть время, ещё не всё потеряно..». Вдруг навалилась уже давно дававшая знать о себе усталость и мои мысли смешались...

Меня разбудили удары деревянной колотушки, симандрона. Было очень рано и очень темно. Ощупью мне удалось зажечь лампу. Я оделся, вышел в тусклый коридор, где под толстыми подпотолочными балками, словно подрагивающие от заигрывания ветра вымпелы, вытянулись редкие огненные языки в ламповых стёклах. Создавалось впечатление, что под замершими сводами здания от них исходит больше тени, чем света. Подумалось о смерти. Ко мне подошёл Евгений и мы направились к выходу. Путь, который вёл нас наружу, показался мне особенно длинным. Наконец мы вышли из здания. Была безоблачная светлая ночь. Время от времени нас обдавал озорник-ветерок, как бы напоминая о том, что жизнь ещё продолжается. Перед нами стояли раскрытые ворота храма, из которого доносилось приглушённое чтение нараспев. Чтобы попасть в храм нужно было перейти небольшой мостик. Идя по нему и повинуясь внезапному порыву, я закинул голову и посмотрел ввысь. Такого я ещё никогда не видел во всей своей жизнь: всё небо было усыпано тьмами и тьмами звёзд, придававшими небосводу глубину трёхмерности и превращавшими своим светом его черноту в тёмную синеву моря. Мне вспомнился вдруг один зимний вечер из моего детства, когда, выйдя на улицу, я тоже случайно поднял голову и увидел живую от блестящих звёзд черноту, выдавившую из моих глаз слёзы от прочувствования необъятности этого тёмного пространства и непостижимости моей жизни. Тогда, от осознания того, что я стою и гляжу на это величественное скопление звёзд и что я тоже имею своё место в этом величественном мироздании, я содрогнулся от сладкого ужаса. Вот и теперь я видел миры и миры, уходящие в бесконечность – и это всё было ради нас. Если даже бездушная материя так хороша и так наполнена поэтическим смыслом, то что уж говорить о нас, о наших душах. Ведь мы предназначены для обожения, для того, чтобы повелевать всеми этими мирами. Но сейчас нам нужно брать пример хотя бы и с этой неживой материи, у которой мы можем поучиться истинному достоинству и чистоте.

Все эти впечатления, воспоминания и мысли пронеслись во мне за те несколько секунд, что я шёл по мостику с закинутой головой, любуясь небом. В храм я вступил под возглас священника: «Благословено царство Отца и Сына, и Святаго Духа, ныне и присно, и во веки веков». – «Аминь». Началась служба.

 

 

 

(в начало)

 

 

 


Купить доступ ко всем публикациям журнала «Новая Литература» за март 2019 года в полном объёме за 197 руб.:
Банковская карта: Яндекс.деньги: Другие способы:
Наличные, баланс мобильного, Webmoney, QIWI, PayPal, Western Union, Карта Сбербанка РФ, безналичный платёж
После оплаты кнопкой кликните по ссылке:
«Вернуться на сайт магазина»
После оплаты другими способами сообщите нам реквизиты платежа и адрес этой страницы по e-mail: newlit@newlit.ru
Вы получите доступ к каждому произведению марта 2019 г. в отдельном файле в пяти вариантах: doc, fb2, pdf, rtf, txt.

 


Оглавление

43. Часть 43
44. Часть 44
45. Часть 45

Канал 'Новая Литература' на telegram.org  Клуб 'Новая Литература' на facebook.com  Клуб 'Новая Литература' на linkedin.com  Клуб 'Новая Литература' на livejournal.com  Клуб 'Новая Литература' на my.mail.ru  Клуб 'Новая Литература' на odnoklassniki.ru  Клуб 'Новая Литература' на twitter.com  Клуб 'Новая Литература' на vk.com  Клуб 'Новая Литература' на vkrugudruzei.ru

Мы издаём большой литературный журнал
из уникальных отредактированных текстов
Люди покупают его и говорят нам спасибо
Авторы борются за право издаваться у нас
С нами они совершенствуют мастерство
получают гонорары и выпускают книги
Бизнес доверяет нам свою рекламу
Мы благодарим всех, кто помогает нам
делать Большую Русскую Литературу



Собираем деньги на оплату труда выпускающих редакторов: вычитка, корректура, редактирование, вёрстка, подбор иллюстрации и публикация очередного произведения состоится после того, как на это будет собрано 500 рублей.

Сейчас собираем на публикацию:

06.07: Художественный смысл. По проторённой дорожке (критическая статья)

 

Вы можете пожертвовать любую сумму множеством способов или сразу отправить журналу 500 руб.:

- с вашего яндекс-кошелька:


- с вашей банковской карты:


- с телефона Билайн, МТС, Tele2:




Купите свежий номер журнала
«Новая Литература» (без рекламы):

Номер журнала «Новая Литература» за август 2019 года

Все номера с 2015 года (без рекламы):
Литературно-художественный журнал "Новая Литература" - www.newlit.ru


 

 

При перепечатке ссылайтесь на newlit.ru. Copyright © 2001—2020 журнал «Новая Литература».
Авторам и заказчикам для написания, редактирования и рецензирования текстов: e-mail newlit@newlit.ru.
Меценатам, спонсорам, рекламодателям: ICQ: 64244880, тел.: +7 960 732 0000.
Реклама | Отзывы
Рейтинг@Mail.ru
Поддержите «Новую Литературу»!