HTM
Номер журнала «Новая Литература» за август 2019 г.

Владимир Захаров

Дъждъбог

Обсудить

Рассказ

Опубликовано редактором: Вероника Вебер, 21.06.2020
Иллюстрация. Название: не указано. Автор: не указан. Источник: http://newlit.ru/

 

 

 

Петрикор (англ. petrichor /ˈpɛtrɨkɔər/) – землистый запах, который ощущается после дождя. Слово происходит от греческих petra, что означает «камень», и ichor – жидкость, текущая в жилах богов греческой мифологии.

 

В толпе все прижались друг к другу, стараясь сохранить тепло,

А дождь всё лился, стекая по моим ушам.

И мне интересно, до сих пор интересно, кто же остановит дождь?

 

Who'll stop the rain (Creedence Clearwater Revival)

 

Илья Пророк, тебя ждёт Бог,

К Нему иди и дождь с собой забери.

(Заговоры)

 

 

Света

 

C чего всё начинается?.. Когда как. Обычно это сначала чуешь. Нос слышит прежде ушей. В любом случае, надо быть настороже. Прислушиваться. Принюхиваться. Это Света усвоила. До первого стука капель – сладковатый, земляной аромат. Плотный. Влажный. Через поры пропитывающий. Кружит голову. Мутит. Призывает ослабнуть и сдаться.

Накануне весь день к карнизу жесть крепила. Присобачивала. Люша отвлекал. То покормить. То подгузник поменять. Убаюкать. Бегала с электрической дрелью в одной руке и с бутылочкой со смесью в другой. Пару раз запнулась о шнур. Разбила локти. Плакать или смеяться – выбор произвольный. Как и когда в глаза сына всматриваешься. Глаза у Люши большие, серые. Будто одна радужка из-под ресничек. Сумрачный свинец. Только если срыгнёт, или заплачет – вспомнишь, что, несмотря на глаза – младенец. Конечно, младенец, да… да!

Так вот, отвоевала у бомжей несколько жестяных полос. Заприметила у помойки и наперегонки. Коляску вперёд себя толкая, гоня. Чокнутая. Как и успела?

– Это моё! Это по ошибке! Это мне надо! Не ругайтесь! Надо, надо! Я с ребёнком и не сука!

Решение показалось простым и надёжным – закрепить листы вдоль перил балкона. Тогда есть шанс не пропустить начало. Намучалась. Вышло неказисто. И птиц сразу привлекло. Но должно сработать.

 

А ведь долго утаивал. Казался вполне тёплым. Даня. Работала тогда на кассе. Раз, другой, сигареты купил. Длинный. Худой. Щёки запавшие. Под глазами тени. Но вот улыбка. Сразу понятно, что – редкая на его лице. Но, столько в ней… как бы это сказать… столько в ней персонально и исключительно к тебе обращённого внимания. А ещё – чего-то невысказанного, но выстраданного. Будто всё о тебе знает и может, если не будешь выпендриваться, и с тобой поделиться. Спросила тогда у девок: что за странный? Ответили: именно что – странный. Чудик. Заходит изредка. Всё больше за спиртным и куревом. Но пьяным никогда не видели. Просто чудик. И, какая улыбка? Завсегда мрачный и смурной. Значит, именно ей улыбнулся. Не ошиблась. Защекотало… « – Дура!»

 

На небо полагаться нельзя. Даже если ясно весь день – ему не помеха. Моргнуть не успеешь, а уже всё тучами заволок. Только и останется, что дёру до дому дать. Впрочем, сегодня грех жаловаться. Хороший был денёк. Без дураков. Несмотря на осень, солнышко пригревало. И красиво, блин. Красно-жёлтые клёны. Смотришь на них и понимаешь неспособность в полной мере впустить в себя этакую красотищу. Люше тоже понравилось. Всю прогулку кленовый листочек тискал, на вкус пробовал.

 

А ведь это его время года, Дани. Так же, как эти клёны, заворожил её тогда. Смотрела и понимала неспособность… Но он казался таким застенчивым. Неловким. Будто и не догадывается, что находится у женщин внизу живота. Замечала, как покуривает неподалёку на скамеечке. Когда смену заканчивала. Дождь всегдашний, а он с непокрытой головой. Волосы стекают по щекам. Единственное, о чём заботится, что прячет от дождя – сигарету. Прикрывает козырьком худых пальцев. А сам смотрит украдкой в сторону. Так, чтобы и её не проглядеть. Сама подойти побаивалась. Всё-таки странный какой-то. Пырнет ещё, или распахнёт свой дурацкий выцветший плащ и покажет чего. Однажды не увидела его на скамейке. Стала спускаться разочарованно, а он сзади окликнул, напугал.

– Я!.. Здравствуйте… в общем, Даня, я.

И улыбнулся, и не полез за ножом, плащ не распахнул.

– Дождь сегодня опять. Меня Света зовут.

– Знаю.

– Да?

– Бейджик.

– А… точно.

– Извините.

– За что?

– …дождь...

 

Люша капризничает:

– Улять, улять, Ма!

Подползает к балконной двери. Взбирается по косяку. На неё многозначительно оглядывается. И не оттащишь же. Упирается. И силищи-то сколько в таком крохе. Света одёргивает занавески. Оставляет снаружи чёрное набухающее тучами небо. Бедные клёники. Люша тянется к её груди. По-хозяйски распахивает отвороты халата. Всё ещё ищет то, чего там нет. Молоко. Вода одна. Спасибо, Даня. Смаргивая слезу, она запахивается и с боем пристраивает бутылочку со смесью ко рту малыша. В пепельно-серых глазах – всегдашний упрёк. А что делать?.. Что же он там напевал ему? Колыбельную странную.

– И пою я тихо сыну, днём и под луной: дождь бывает жёлтый, синий, серый, голубой. Спи, малыш, приходят к людям разные дожди, только чёрный дождь не будет на твоём пути. Верю – чёрный дождь не будет на твоём пути.

Это уже перед исходом. Тихо напевал, всё за окно посматривая. А она в сторонке тискала грудь, пытаясь выцедить из неё хоть что-то, кроме воды.

 

…ТУК… ТУК… ТУК… ТУК, ТУК, ТУК…

– Боже мой! Господи! – Света в ужасе открывает глаза. – Заснула! Боже!

Морщит нос. Приторный землистый запах. Уже здесь! Проворонила.

…ТУК, ТУК, ТУК…

В спешке перекладывает Люшу в кроватку. А по жести за окном, враскачку, всё более учащённо – ДОЖДЬ. В квартире темно. Но свет она не включает. Мелко семенит к окну, оставляя следы мокрых пяток на линолеуме, словно бы только с улицы. Это ещё одна примета. Отгибает краешек занавески. За спиной оживает старый телевизор, промаргивая серую рябь под слоем пыли. Света смотрит за окно, во двор. «And i wonder, still i wonder, who’ll stop the rain?» – хрипло прорезается из динамика.

На детской площадке, на качелях, свесив длинные ноги до земли – сидит он. Задрав голову. Подставив лицо дождю. В облаке дыма. Прикрывая сигарету козырьком худых пальцев.

Света надсаживается плачем. Кто остановит дождь?!

 

 

Даня

 

С чего всё началось?.. Я думаю, что не сразу, не вдруг. Такое заранее не расслышишь. Накопительный эффект. Просто, каждое утро просыпаешься. Смотришь в потолок. И не знаешь, что делать. Что вот делается сейчас?.. А дальше?.. Должна же быть привычка. Должен выработаться устойчивый рефлекс. Давно. Но внутри пусто. Облизываешь языком губы. Старый, едва различимый шрам. Ещё ощущаешь горчащий привкус во рту. Точно! Они чистят зубы! Идёшь в ванную и только когда выдавливаешь зубную пасту на щётку, только тогда запускаешь механизм.

Сторонились все и всегда. Да и сам держался в стороне. Когда из-за боязни. Когда из-за отчуждённости какой-то врождённой. Помнишь площадку? Стоял на краю. Детский сад. Они бегали. Кричали. Смеялись. Им положено. Они дети. И ты… кажется.

Наблюдать с краю – тоже игра. Только они об этой игре ничего не знают. Мельтешат, задевая своими телами. Выбирают целью для снежков. Пора с этим кончать! Молча идёшь через всю площадку к веранде, облизываешь губы и взасос целуешь оледеневшие перила. Запускаешь механизм. В травмпункте тебя заботливо окружают безликие халаты и ты, отчуждаясь окончательно, проваливаешься в наркоз. Ах, вот откуда шрам. Точно…

 

Сейчас на кухонном столе еда в пластиковых формочках. Заранее приготовленная. Тобой. Помнишь, это ты вчера приготовил, потому… потому что тебе сегодня на работу. Да, да! Точно! Видишь, какой я молодец. И ты, и ты… Мы оба молодцы. Ещё и специально на видное место выставил, зная, каким проснёшься. Сегодня твоя смена, и тебе на работу. Ведь будет вполне естественно – просто одеться и пойти на работу. Справишься. Человеческое занятие. Они в основном так и проводят свои жизни. Не вру...

 

В студенчестве тоже держали за странного. От тебя за версту несло какой-то тайной. По крайней мере, им так казалось. Думали, что знаешь какой-то секрет… завалящий. Никого близко не подпускал. Ещё и это интриговало. Особенно девушек. Помнишь общагу? Make some love! Стены ходуном. По соседству, по углам, да об твою собственную спину ритмично бьётся чья-то голова. А что же ты? Ты просто молча пьёшь с теми, кто устраивает себе передышку. Знаешь, на марафонских дистанциях есть такие пункты. Правда, иногда чей-то рот впечатывается и в твои губы. Сквозь водочное онемение ты догадываешься, что это поцелуй. Так оно называется. Смотри-ка, с тобой целуются. То ли по ошибке, то ли распробовать. Убедиться, что ты не хладный призрак, застигнутый врасплох посреди их оргии юности.

 

Почему ты ей улыбнулся?.. На той неделе, и позавчера. Ведь я точно помню, что ты ей улыбнулся. Света – так написано на бейджике. Ты улыбнулся Свете. Должно быть, выглядел как полное чучело.

 

И вот ты выходишь из подъезда. И капюшон уже на голове, хотя дождя нет. Делаешь пару шагов, и дождь начинается. Пора уже с кем-нибудь на деньги спорить. Твоё лицо бледно. Подглазья. Когда ты последний раз подставлял кожу солнцу? Оно есть! Есть, есть… Ты частенько видишь его из окна. Знаешь, на что оно похоже. Но делаешь пару шагов, и… пора уже с кем-нибудь на деньги спорить.

 

И почему ты не доучился? Там же давали какую-то профессию. Не помнишь, какую? Не важно. Всё по стоянкам, насосным станциям, котельным. Сейчас ты в котельной?.. Да, вроде бы. Но я не об этом. Все твои работы – это край детской площадки. Специально, что ли, выбираешь? Всё твоё общение с остальным человечеством – по дороге на работу. В автобусе. Только там ты наиболее близок с ними, и даже это немногое тебя утомляет.

Долгая дорога на заводскую окраину. По пробкам битый час. Они входят и выходят, а тебя удивляет, что в этом маленьком городке столько людей. Ведь всегда разные. Ничьё лицо не узнать. Тебе невдомёк, что просто твоя голова так устроена, Даня. Голова твоя, Даня, устроена таким странным образом, что ты не запоминаешь людей. Неважно тебе, наверно. Вот песни ты помнишь. По ним дорогу и меряешь. Кто остановит дождь?.. Да откуда ж мне знать?! Кого-кого, а уж точно не меня об этом спрашивать. Или, не знал бы – так и не спрашивали? Твоя остановка, Даня. На этой песенке ты обычно сходишь. Иди уже в свою котельную и капюшон накинь. Говоришь, дождь кончился, пока ехали?.. Ты это серьёзно?..

 

 

Света

 

Обрушивается с неба серой непроглядной стеной. Ливень. Прячет его. Заштриховывает. Света уже едва различает. Вот он вроде бы на качелях: за сизой дымкой уголёк сигареты. Вот, Даня на краю детской площадки: едва читаемый силуэт меж кленовыми стволами. А вот он там и там… одновременно?.. чушь какая.

 

Проводил тогда до дома. Ни слова не сказал за всю дорогу. Она частила безделицей, чтобы создать видимость общения. Иначе не по себе. А он, временами подныривая под зонт, внимательно её разглядывал, словно для себя там что-то выясняя. Странный... Бежать тогда надо было. Ткнуть в бледную морду зонтом и бежать без оглядки. Но было странное ощущение, будто она у него в гостях. В этой убаюкивающей мороси. Несмотря на всю внешнею блеклость и невыразительность, под дождём от Дани веяло какой-то значительностью что ли, силой.

 

Не понять, чего он сейчас прячется? Или развлекается так? Света напряжённо застыла за занавеской. Телевизор надрывается. Выключить не получается. На пульт не реагирует. Да и глупо пытаться. Будто она не знает, что эти свои песенки включает и выключает только он сам. Разбудит же Люшу, сволочь такая! Или этого и добивается?

 

Не хотелось расставаться, когда проводил до подъезда. Боялась, что это всего лишь наваждение. С Даней всегда было странное чувство, что он не вполне рядом. Будто за краткие промежутки, когда моргаешь – исчезает. Ловила себя на мысли, что вот вроде бы рядышком идёт. А в следующий миг подотстал. А теперь опережает на несколько шагов.

Он как-то неловко, долго провозившись, достал из-за пазухи бутылку водки. Её это не возмутило. Этот нелепый жест. Рассмешил разве что. Так рассмешил, что пригласила подняться. Ведь дождь… мокнет ведь…

 

Даня приближается, временами пропадая в проливне. Тянет руки к окнам третьего этажа. Длинные худые руки. Выпрашивает. Свету начинает трясти от беспомощности и злости. Решительно одёргивая занавески, она рвёт на себя дверь балкона. Люша, слава богу, спит. Дождь оглушительно барабанит по дрожащим листам. Света вывешивается на полкорпуса на улицу, обрезаясь предплечьями об жесть. Бесцветье окропляется алым.

 

Увлекательно было находить в нём что-то человеческое. Из родных вспоминал только мать. Был ли кто ещё? Незадолго до их встречи схоронил мать. Говорил, что больше некому его спрятать. Не уточнял, от кого. Света его тогда обняла. Он крепко прижался. Не отпускал. Такой сцепкой и повалились на диван. Она почувствовала, что это для него впервые. Никто не выйдет отсюда живым. А никто и не собирался. Проснутся другой ей предстояло на следующее утро. Не было нужды в ожидании отсрочки месячных, покупать тесты. Оставалось только его удержать.

 

– Уходи!!! Уходи!!! – перекрикивает Света дребезжащий перестук. – Не отдам!!! Уходи!!!

Даня лишь сильнее протягивает руки, и они, казалось, противоестественно удлиняются. Вот-вот и дотянется тонкими заострившимися пальцами до балкона.

Она в ужасе вваливается обратно в комнату и чуть не сбивает с ног Люшу.

– Как же ты из кроватки выбрался, миленький?

Берёт на руки. С подбородка каплет дождём на его лобик.

– Апа?!..

 

Совершенно невозможно было заниматься чем-то обыденным, домашним. В кино ходить. По магазинам. Вместе готовить. Всё это казалось таким неуместным. Всё равно что инопланетянина – велосипед, езда, учить. Можно было – просто любить. Что и делала. А ещё – задёргивать занавески, когда невзначай уходил. Лежать, поглаживая округлившийся живот, и слушать, как невыносимо накрапывает за окном.

Даня тоже что-то там моросил невнятное про любовь. Как умел. Всё больше головой своей хладной с мокрющими волосьями на её животе. Приложится и дышит... и она дышит... и сыночек дышит... часами... счастливыми и жуткими. Обсохнет и опять беспокойный. Места себе не находит. Будто ёрзает что внутри беспрестанно. Опрокинет водки с гримасой отвращения. По всему видна невольность ухода. Но расспросы, уговоры остаться – пресекал сразу. Долгим таким, будто из-под воды, взглядом.

 

– Апа?!

Люша тянет ручки к дождю. По его спине к попке скатываются капли вперемешку со слезами. Впрочем, Света научилась не искать разницы.

– Что же делать, миленький? Что же нам делать?

 

Последний раз Даня заговорил на годик Люшин. Ему ещё удавалось артикулировать. С трудом, но подпел: «Happy birthday to you». Напугал всех этими своими захлёбывающимися гортанными звуками. Подруги, со смешками, переглядывались. Мама, приехавшая из района, с плачем прижала её к себе. « – Дуры!..» Удивил и напугал всех. Кроме неё и Люши. « – Дура!.. Зачем позвала?»

Надолго тогда прислонился влажными губами к лобику сына. Помог ему задуть свечи. А потом стал собираться. Она выбежала следом в прихожую. « – Извини меня! Не уходи! Всех выгоню, одни останемся!» И тогда стало страшно и ей. В попытке что-то ответить он открыл рот, а изо рта, вместо слов, потекла вода. Мутный серый поток с подбородка на пол. Казалось, будет вечно изливаться. Прежде чем и глаза его заволокло серой дождевой мутью, увидела последнюю эмоцию. Извинялся будто. Приподнял плечи, как бы пожимая, да так и застыл надолго, словно на крюк подвесили.

Не схватила за рукав. Не встала между ним и дверью. Лишь провернула замок и пошла в ванную за тряпкой.

 

Света кутает Люшу в одеяльце и оборачивается. Даня уже сидит на парапете балкона, едва отделимый от серой телевизионной ряби дождя за спиной.

– Апа!!!

 

 

Даня

 

Чем всё заканчивается?.. Давай, расскажи им о том, как всегда знал про сына. Не забудь упомянуть, что прямо с детства. Стойкое такое ощущение. Да? Твоя любимая история. Всем её повторял. Особенно Свете. Но только после того, как узнал, что она беременна. Дескать, я всегда знал, что у меня будет сын от любимой женщины. Очень удобно пророчествовать постфактум. Ладно, осади! Не булькай. Знаю, что не врёшь. Я же – это ты… По крайней мере, когда-то… Пока дождь изо рта не пошёл… Кто остановит дождь? Да никто, б..дь! Посмотрите на него! Никто б..дь не остановит ваш е..чий дождь теперь!

Ты же и дома тогда перестал бывать. У-ух, не нашлось доброй души, чтобы тебя в дурку сдать. Моросил бы себе потихоньку за жёлтыми стенами. Может, и меня бы сберёг… то есть, себя… я уже почти весь вышел. Скоро не останется в тебе Дани, Даня. Одна серая муть, которую ты так любишь… Не любишь?.. Я тоже.

Бродил по улицам с дождями. Пустой. Работу похерил. Где мы тогда работали? В котельной? Да, вроде бы. Ведь и не помнил, где живёшь. Твоя жалкая однушка. Мать тебя долго в ней сберегала. ОН уже и перестал приходить. Давно. Но мать была так напугана, что не заметила, как то, что её пугало снаружи, оказалось внутри. А потом и её не стало.

Одно тебя ещё удерживало. Маячок бейджика в монотонном бесцветье. «Ваш продавец-кассир Света». Чёрными чёткими буковками. Почти как обещание. А так бы ты уже давно растворился. Меня бы растворил, сука! Что ни говори, а добрая женщина. Повезло нам. Хоть немного пожили. Сыночка заделал. Это тоже, молодец. Не оплошал. Впрочем, ты всегда о нём знал… знали… ведь так?

Мы же были людьми эти пару лет? По крайней мере, я именно так себе это представлял... человеческое. Оно уютное, скучное, приземлённое, доброе, муторное, полноценное, отчётливое. Измучил ты своего продавца-кассира. Как и терпения ей хватало? Ведь до последнего в нас верила. Любовь, брат. На любви, видимо, и замешано человеческое. Изводил своими отлучками, водкой, плащом этим бомжацким, мордой бледной. Но она до последнего в нас верила.

А помнишь, как мы запаниковали, когда её на сохранение перед родами положили? Забрали от нас. Вот же ж потащило. Не за что было цепляться. Поволокло по улицам. «Аномально долгие дожди» – так это в новостях прозвали. Две недели мы с тобой проливались. Ещё чуть-чуть и позабыл бы всё. И Свету, и сыночка. Но я тебя нарочно водил мимо роддома. Под окнами. Напоминал. Водкой отпаивал. Она нам хорошо мозги на место ставит. А помнишь, как она вышла с ним на руках? А ты мокрый насквозь. Даже без цветов, сволочь! Ты видел что-либо прекрасней, чем она тогда? Чем он, на руках её? Люша… Багровое сморщенное чудо… Всё-таки есть что-то в этом человеческом. Вот такие моменты. Глаза сразу узнал. Твои глаза. Тёмно-серый дым… к сожалению.

«Аномально засушливая осень» – так это в новостях прозвали. Когда мы с тобой ни шагу за порог. Нянькались. Сынок вскармливался. Ты отъедался. За всю жизнь прошлую. В коем-то веке нарастил мясца на кости. Света была растеряна отсутствием молока. Жидкая водичка. Ты отводил глаза в сторону, замешивая искусственную смесь. Дождь найдёт, где ему пролиться. Самый лучший период в нашей с тобой жизни, Даня. Не хмурься. Он запомнит тебя… нас. Ты глаза его видел?..

А потом стал зной под окнами ходить. Ты закрывал форточки, но окна ломило. Распирало фрамуги. И проникал запах. Его ни с чем не спутаешь. Да? Запах сухой земли, парящей пыли, чёрствого асфальта. Мы баюкали сына, а голова кружилась от этого возмутительно-неприемлемого смрада. Вызовом выглядывал плащ из прихожей. Пора было с этим кончать!

Первым пролившимся были слёзы Светы. Она беззвучно, боясь разбудить Люшу, била нас в грудь. Цеплялась за полы плаща. Хватала за ноги. Ты даже не оглянулся тогда. Бездушная тварь. Носом поводил, прикрыв веки. Как запойный пьяница. Самые страшные запои – после передержки.

И ты грянул! Раз...бал этот город к чертям! Ты шёл, а за тобой штабелями ложились деревья. Град простреливал окна навылет. Птицы падали окрест. От тебя разбегались контуженные раскатами грома, боявшиеся глаз поднять людишки. Так они нам кланялись. Так признавали. Так почитали. А ты всё давил и давил. Впечатывал свою стихию в никогда тебя ни привечавшие улицы. Сплошной и неотвратимый. Проливной. Не спорю, мы были прекрасны… я сказал, прекрасны?

«Аномальным ураганом» – прозвали это в новостях. О нас вообще много говорили той осенью. А когда ты ублажился. Когда от запаха засухи не осталось и следа. Когда всё вокруг посвежело и воцарился – pɛtrɨkɔər… ты вернулся домой.

Только не по-людски, не через дверь. На третьем этаже мы жили? Ерунда. Вскарабкался по вервию дождя на балкон. Как вор прокрался в комнату. Не надо было тебе этого делать, ой не надо. И подходить к его кроватке… и на руки Люшу брать… и под дождь выносить... не надо было! Тебе показалось это символичным? Крещением показалось? Ненавижу тебя…

Нет, конечно, Люша не плакал. Я помню, что ему нравилось. Открыв ротик алкал. Только, Света этого не поняла. Я такого вопля отродясь не слышал. Материнский нутряной вой. Приземлило, да? Сразу. Ты в страхе отдал ей сына и растёкся на полу, моля о прощении. Тебя ужаснуло то, что ты прочёл в её глазах тогда. На тебя всю жизнь так смотрели… все… кроме матери. Ну что ж, всему своё время. То самое время пришло. Она перестала пытаться тебя понять и стала бояться. Я тоже боялся тебя… себя… нас.

Мы протащились через тот год. Проволоклись, в сыне кутаясь. Различали только его сияющий лобик в затягивающейся влажной пелене бесцветья. Маячок… Света ходила кругом нас, но не трогала. Повезло нам с женщиной, что и не говори. После того случая на балконе доверия к тебе уже не было, но она не мешала нашему общению с сыном. Предчувствовала скоротечность. Лишь настороженно оберегала Люшу, отслеживая степень твоего превращения. Боясь упустить тот момент, когда от тебя уже ничего не останется. Кто остановит дождь?.. тогда уже никто.

Тебя злило это её раздражающее мельтешение за спиной. Её остерёг. Всегдашний надзор. Тебе бы хотелось взять сына с собой… очень.

 

 

Дъждъбог

 

Крепко прижимая к себе Люшу, Света выходит на балкон. На неё охолонуло от Дани. Света всмотрелась в него. Непропорционально удлинившиеся конечности. Стянутое к острому подбородку лицо. Щёки не просто впалые – провалы вместо щёк. Жидкие волосы обтекают бледный лоб. Глаза закрыты. Подрагивает, задрав подбородок, будто прислушиваясь к чему-то. Точно одновременно, разом, находится в нескольких местах. Люша заёрзал в одеяле и вытянул ручки.

– Апа…

Даня вздрогнул и открыл глаза. Света отпрянула. Молочно-землистые переливающиеся бельма. Носом водит по сторонам, принюхиваясь.

– Апа!!!

Даня улыбнулся, обнажив серые зубы.

– И п-пою… я, – с большим напряжением, сипло, выговорил он. – …ти-и-хо сыну… днём… и под луной…

Света видела, с каким трудом давались ему слова. Наверное, они были единственными, которые он всё ещё помнил. Что остались от него прежнего. Что сберег до этого дня.

– …д-дождь бывает жё-ё-елтый, синий… се-е-ерый, го-о-олубой...

Глаза его потихоньку прояснялись. Бледное молоко вытекало из них по щекам.

– …спи, малыш, приходят к людям разные д-д-дожди…

Света осторожно переложила Люшу на протянутые руки Дани. Сын тут же вскарабкался к шее, цепляясь за отвороты плаща, и крепко прижался.

– …только чёрный дождь не будет на твоём пути, – обнимая Люшу, более не заикался и не хрипел Даня. – …верю… чёрный дождь не будет на твоём пути.

Даня смотрел на Свету, из-за плеча мальчика. В глаза вернулась жизнь. Должно быть тоже, её последняя сбережённая горсть. На мгновение ей показалось, что он с сыном растворяется в плотном моросящем дожде. Так естественно сливались их силуэты с нескончаемыми безразлично проливающимися с неба потоками воды. Света почувствовала себя безмерно одинокой, лишней.

Даня, словно услышав отголосок этой эмоции, отстранил от себя заснувшего мальчика и, поцеловав его в лоб, передал матери. Кромешно улыбнулся, пожимая плечами, да так и застыл, будто на крюк подвешенный. Света потянулась было, но он отрицательно мотнул головой и, раскинув руки, низвергся. Она рванулась к перилам и последнее, что увидела, это как Даня с нечеловеческой, почти незаметной глазу стремительностью удалялся от их дома. Вскоре он совсем затерялся, стал неразличим за раскачиваемыми ветром качелями, между поникшими клёнами, в дожде.

Света ещё немного постояла, вдыхая чистый свежий воздух, а потом вернулась в комнату и аккуратно уложила Люшу в кроватку. Впервые за долгое время она закрывала глаза, ни о чём не тревожась. Завтра рано вставать. Люша просыпается ни свет ни заря, а там – кормление, прогулка, купание… много забот.

 

 

Люша

 

Площадка. Детский сад. Люша стоит на краю, а они бегают, кричат, смеются. Им положено. Они дети. И он… кажется. Наблюдать с краю – тоже игра. Только они об этой игре ничего не знают. Мельтешат, задевая своими телами. Выбирают целью для снежков. Пора с этим кончать! Люша молча идёт через всю площадку к веранде, облизывает губы и взасос целует оледеневшие перила… запускает механизм.

 

…аnd I wonder, still I wonder, who'll stop the rain?...

 

 

 


Канал 'Новая Литература' на telegram.org  Клуб 'Новая Литература' на facebook.com  Клуб 'Новая Литература' на linkedin.com  Клуб 'Новая Литература' на livejournal.com  Клуб 'Новая Литература' на my.mail.ru  Клуб 'Новая Литература' на odnoklassniki.ru  Клуб 'Новая Литература' на twitter.com  Клуб 'Новая Литература' на vk.com  Клуб 'Новая Литература' на vkrugudruzei.ru

Мы издаём большой литературный журнал
из уникальных отредактированных текстов
Люди покупают его и говорят нам спасибо
Авторы борются за право издаваться у нас
С нами они совершенствуют мастерство
получают гонорары и выпускают книги
Бизнес доверяет нам свою рекламу
Мы благодарим всех, кто помогает нам
делать Большую Русскую Литературу



Собираем деньги на оплату труда выпускающих редакторов: вычитка, корректура, редактирование, вёрстка, подбор иллюстрации и публикация очередного произведения состоится после того, как на это будет собрано 500 рублей.

Сейчас собираем на публикацию:

06.07: Художественный смысл. По проторённой дорожке (критическая статья)

 

Вы можете пожертвовать любую сумму множеством способов или сразу отправить журналу 500 руб.:

- с вашего яндекс-кошелька:


- с вашей банковской карты:


- с телефона Билайн, МТС, Tele2:




Купите свежий номер журнала
«Новая Литература» (без рекламы):

Номер журнала «Новая Литература» за август 2019 года

Все номера с 2015 года (без рекламы):
Литературно-художественный журнал "Новая Литература" - www.newlit.ru


 

 

При перепечатке ссылайтесь на newlit.ru. Copyright © 2001—2020 журнал «Новая Литература».
Авторам и заказчикам для написания, редактирования и рецензирования текстов: e-mail newlit@newlit.ru.
Меценатам, спонсорам, рекламодателям: ICQ: 64244880, тел.: +7 960 732 0000.
Реклама | Отзывы
Рейтинг@Mail.ru
Поддержите «Новую Литературу»!